Подкидыш для хулигана

И… тебе понравится, – подмигнула я.

— Тогда я не против, – понятливо улыбнулся Горин.

Я научилась различать его улыбки. И этот вариант – с пометкой восемнадцать плюс и знаком цензуры. Только для меня. Обещание того, что будет ночью, и я уже знаю, что мне понравится. Каждый раз мне нравится все больше, и больше.

Я определенно вошла во вкус взрослой жизни.

— Убил бы Антоху, – Леша прочел в моих глазах ответное обещание горячей ночи. — Столько времени у нас украл.

— Может и к лучшему, что так случилось, Леш. Мы же подростками были. Могли начать встречаться, и все испортить так, что сейчас тошнило бы при виде друг друга.

— А могли и не испортить, – парировал Горин.

Позитивный. Жаль, что я – нет.

Ленивую болтовню прервал звонок в дверь.

Я насторожилась – никого ведь не ждем. Алена пришла? Проверка из опеки? Повестка в суд?

— Лежи, я открою, – муж встал с кровати, и, нахмурившись, потянулся к тумбочке, на которой просигналил о сообщении смартфон. Вчитался, и хмыкнул: — Расслабься, Тань. Отец написал, что к нам должны приехать оператор, гример, а еще нам вручат «сценарий». Сегодня съемки нашего шоу.

— Наконец-то, – я со стоном уткнулась лицом в подушку.

Алена ведь продолжает страдать и поднимать бучу в соцсетях. А мы молчали.

Теперь наша очередь выйти в эфир.

Я улыбнулась, поднялась с кровати, и вышла из комнаты.

— Думаю, нужно, чтобы девочка на камеру сказала, что хочет жить только с вами. Нужно ей бант нацепить, розовое платье найдите, или белое. Можно… хмм, можно так: она вас обожает, родную мамашку боится…

— Нет, – покачала я головой.

Режиссер – подвижная девушка лет тридцати, удивленно уставилась на меня, и подтянула спадающие джинсы.

Одета более чем странно.

Восхитительная темно-синяя шелковая блуза с романтичным бантом на шее, жуткие джинсы, которые больше мужикам-грузчикам подходят, а на ногах Мартенсы.

— И я согласна следовать вашим указаниям. Будем с Лешей цирковыми обезьянками, можем на камеру сплясать и Минуту славы устроить. Но Марьяна не будет в фокусе, – решительно заявила я. — Вы можете снять, как она играет, что угодно, но говорить она не станет. Тем более, говорить гадости про Алену.

— Здесь решает Герман Андреевич, – отмахнулась от меня режиссер. — Идите, повторите речь.

— Полегче, солнышко, – Леша кивнул ей, взял меня за руку, и утащил к Марьяне.

Нам пришлось в собственном доме прятаться. Запираться. Съемочная команда… хмм, саранча какая-то, а не творческая интеллигенция! Натоптали, устроили шумиху, дверь поцарапали, когда заносили осветительные приборы.

— Лица не трогайте, не портите грим, – крикнула режиссер.

— Почему ты не хочешь, чтобы Марьяша нам помогла? – шепнул Леша. — Ее бы не попросили проклинать Алену на камеру. Она бы просто сказала, что любит нас, и хочет жить с нами.