Подвигъ

Онъ жилъ, вмѣстѣ съ другими рабочими, въ сараѣ, выпивалъ, какъ они, полтора литра вина въ сутки и находилъ спортивную отраду въ томъ, что отъ нихъ не отличается ничѣмъ, — развѣ только свѣтлой бородкой, незамѣтно имъ отпущенной.

По вечерамъ, передъ тѣмъ, какъ завалиться спать, онъ шелъ покурить и погрезить къ пробковой рощѣ за фермой. Гдѣ-то невдалекѣ прерывисто и сочно свистали соловьи, а съ бассейна уже доносился гуттаперчевый, давящійся квохъ лягушекъ. Воздухъ былъ нѣженъ и тускловатъ, это были несовсѣмъ сумерки, но уже не день, и террасы оливъ, и миѳологическіе холмы вдалекѣ, и отдѣльно стоящая на бугрѣ сосна, все было немножко плоско и обморочно, а ровное, потухшее небо тѣснило, дурманило, и хотѣлось поскорѣе, чтобы въ немъ просквозили живительныя звѣзды. Темнѣло, темнѣло, на почернѣвшихъ холмахъ уже вздрагивали огоньки, зажигались окна въ хозяйскомъ домѣ, еще минута — и окрестъ былъ сумракъ, и, когда, далече-далече, въ невѣдомой темнотѣ, горящими члениками проползалъ рокочущій поѣздъ и внезапно исчезалъ, Мартынъ съ удовольствіемъ говорилъ себѣ, что оттуда, изъ этого поѣзда, видны ферма и Молиньякъ, какъ соблазнительная пригоршня огней. Онъ радовался, что послушался ихъ, раскрылъ ихъ прекрасную, тихую сущность, — и однажды, въ воскресный вечеръ, онъ набрелъ въ Молиньякѣ на небольшой, бѣлый домъ, окруженный крутыми виноградниками, и увидѣлъ покосившійся столбъ съ надписью: «продается». Въ самомъ дѣлѣ, — не лучше ли отбросить опасную и озорную затѣю, не лучше ли отказаться отъ желанія заглянуть въ безпощадную зоорландскую ночь, и не поселиться ли съ молодой женой вотъ здѣсь, на клинѣ тучной земли, ждущей трудолюбиваго хозяина? Да, надо было рѣшить: время шло, близилась черная осенняя ночь, имъ намѣченная для перехода, и онъ уже чувствовалъ себя отдохнувшимъ, спокойнымъ, увѣреннымъ въ своей способности прикидываться чѣмъ угодно, никогда не теряться, всегда и вездѣ умѣть жить такъ, какъ требуютъ обстоятельства...

И вотъ, пытая судьбу, онъ написалъ Сонѣ. Отвѣтъ пришелъ скоро, и, прочтя его, Мартынъ облегченно вздохнулъ. «Да не мучь ты меня», — писала Соня. — «Ради Бога, довольно. Я не буду твоей женой никогда. И я ненавижу виноградники, жару, змѣй и, главное, чеснокъ. Поставь на мнѣ крестъ, удружи, миленькій».

Въ тотъ же день онъ на автобусѣ покатилъ въ городъ, сбрилъ свѣтлую бородку, взялъ въ гостиницѣ чемоданъ и пошелъ на станцію. Тамъ, у того же столика, положивъ голову на руку, дремалъ тотъ же рабочій. Зажигались фонари, рѣяли летучія мыши, выцвѣтало зеленоватое небо. «Прощай, прощай», — на какой-то пѣсенный ладъ подумалъ Мартынъ, глядя на растрепанный можжевельникъ по ту сторону уже дрожавшихъ рельсъ, на семафоръ, на черный силуэтъ человѣка, подвигавшаго черный силуэтъ тачки.