Подвигъ

Межъ тѣмъ, чистое, круглое лицо Мартына, его неполныхъ семнадцать лѣтъ, извѣстная ладность всего его очерка и движеній, — что встрѣчается часто у русскихъ, но сходитъ почему-то за «что-то англійское», — вотъ этотъ самый Мартынъ въ желтомъ мохнатомъ пальто съ пояскомъ произвелъ на даму нѣкоторое впечатлѣніе.

Ей было двадцать пять лѣтъ, ее звали Аллой, она писала стихи, — три вещи, которыя, казалось бы, не могутъ не сдѣлать женщины плѣнительной. Ея любимыми поэтами были Поль Жеральди и Викторъ Гофманъ; ея же собственные стихи, такіе звучные, такіе пряные, всегда обращались къ мужчинѣ на вы и сверкали красными, какъ кровь, рубинами.

Одно изъ нихъ недавно пользовалось чрезвычайнымъ успѣхомъ въ петербургскомъ свѣтѣ. Начиналось оно такъ:

Дамы списывали его другъ у дружки, его заучивали наизусть и декламировали, а одинъ гардемаринъ даже написалъ на него музыку. Выйдя замужъ въ восемнадцать лѣтъ, она два года съ лишнимъ оставалась мужу вѣрна, но міръ кругомъ былъ насыщенъ рубиновымъ угаромъ грѣха, бритые, напористые мужчины назначали собственное самоубійство на семь часовъ вечера въ четвергъ, на полночь въ сочельникъ, на три часа утра подъ окнами, — эти даты путались, трудно было повсюду поспѣть.

По ней томился одинъ изъ великихъ князей; впродолженіе мѣсяца докучалъ ей телефонными звонками Распутинъ. И она иногда говорила, что ея жизнь только легкій дымъ папиросы Режи, надушенной амброй.

Всего этого Мартынъ совершенно не понялъ. Стихами ея онъ былъ нѣсколько озадаченъ. Когда онъ сказалъ, что Константинополь вовсе не аметистовый, Алла возразила, что онъ лишенъ поэтическаго воображенія, и, по пріѣздѣ въ Афины, подарила ему «Пѣсни Билитисъ», дешевое изданіе, иллюстрированное фигурами голыхъ подростковъ, и читала ему вслухъ, выразительно произнося французскія слова, подвечеръ, на Акрополѣ, на самомъ, такъ сказать, подходящемъ мѣстѣ.

Въ ея разговорѣ Мартыну главнымъ образомъ нравилась влажная манера произносить букву «р», словно была не одна буква, а цѣлая галлерея, да еще съ отраженіемъ въ водѣ. И вмѣсто всякихъ французскихъ Билитисъ, петербургскихъ бѣлыхъ, гитарныхъ ночей, грѣшныхъ сонетовъ въ пять дактилическихъ строфъ, онъ ухитрился найти въ этой дамѣ съ трудно усваиваемымъ именемъ совсѣмъ другое, совсѣмъ другое. Знакомство, незамѣтно начавшееся на пароходѣ, продолжалось въ Греціи, на берегу моря, въ одной изъ бѣлыхъ фалерскихъ гостиницъ. Софьѣ Дмитріевнѣ съ сыномъ достался прескверный крохотный номеръ, — единственное окно выходило въ пыльный дворъ, и тамъ, на разсвѣтѣ, со всякими мучительными приготовленіями, съ предварительнымъ похлопываніемъ крылъ и другими звуками, хрипло и бодро начиналъ кричать молодой алекторъ.