Подвигъ

Но, пока сліяніе еще не расторгнуто, намѣчается схема возможной любви, и въ зачаткѣ тутъ уже есть все, — внезапное затишье въ полутемной комнатѣ, человѣкъ, дрожащей рукой прилаживающій къ пепельницѣ только что закуренную, мѣшающую папиросу; медленно, какъ въ кинематографѣ, закрывающееся женскіе глаза; и блаженный сумракъ; и въ немъ — точка свѣта, блестящій дорожный лимузинъ, быстро несущійся сквозь дождливую ночь; и вдругъ — бѣлая терраса и солнечная рябь моря, — и Мартынъ, тихо говорящій увезенной имъ женщинѣ: «Имя? Какъ твое имя?» На ея свѣтломъ платьѣ играютъ лиственныя тѣни, она встаетъ, уходитъ; и крупье съ хищнымъ лицомъ загребаетъ лопаткой послѣднюю ставку Мартына, и остается только засунуть руки въ пустые карманы смокинга, да медленно спуститься въ садъ, да наняться поутру портовымъ грузчикомъ, — и вотъ — она снова.

.. на борту чужой яхты... сіяетъ, смѣется, бросаетъ монеты въ воду...

«Странная вещь, — сказалъ Дарвинъ, выходя какъ то вмѣстѣ съ Мартыномъ изъ маленькаго кембриджскаго кинематографа, — странная вещь: вѣдь все это плохо, и вульгарно, и не очень вѣроятно, — а все-таки чѣмъ-то волнуютъ эти вѣтреные виды, роковая дама на яхтѣ, оборванный мужланъ, глотающій слезы.

..»

«Хорошо путешествовать, — проговорилъ Мартынъ. — Я хотѣлъ бы много путешествовать».

Этотъ обрывокъ разговора, случайно уцѣлѣвшій отъ одного апрѣльскаго вечера, припомнился Мартыну, когда, въ началѣ лѣтнихъ каникулъ, уже въ Швейцаріи, онъ получилъ письмо отъ Дарвина съ Тенериффы. Тенериффа — Боже мой! — какое дивно зеленое слово! Дѣло было утромъ; сильно подурнѣвшая и какъ-то распухшая Марія стояла въ углу на колѣняхъ и выжимала половую тряпку въ ведро; надъ горами, цѣпляясь за вершины, плыли большія бѣлыя облака, и порою нѣсколько дымныхъ волоконъ спускалось по дальнему скату, и тамъ, на этихъ скатахъ, все время мѣнялся свѣтъ, — приливы и отливы солнца.

Мартынъ вышелъ въ садъ, гдѣ дядя Генрихъ въ чудовищной соломенной шляпѣ разговаривалъ съ деревенскимъ аббатомъ. Когда аббатъ, маленькій человѣкъ въ очкахъ, которыя онъ все поправлялъ большимъ и пятымъ пальцемъ лѣвой руки, низко поклонился и, шурша черной рясой, прошелъ вдоль сіяющей бѣлой стѣны и сѣлъ въ таратайку, запряженную толстой, розоватой лошадью, сплошь въ мелкой горчицѣ, Мартынъ сказалъ: «Тутъ прекрасно, я обожаю эти мѣста, но почему бы мнѣ — ну, хотя бы на мѣсяцъ — не поѣхать куда-нибудь, — на Канарскіе острова, напримѣръ?»

«Безуміе, безуміе, — отвѣтилъ дядя Генрихъ съ испугомъ, и его усы слегка затопорщились.

— Твоя мать, которая такъ тебя ждала, которая такъ счастлива, что ты остаешься съ ней до октября, — и вдругъ — ты уѣзжаешь...»

«Мы бы могли всѣ вмѣстѣ», — сказалъ Мартынъ.

«Безуміе, — повторилъ дядя Генрихъ.