Вновь и вновь, до самаго конца каникулъ, врывался тотъ и буянилъ, и Мартынъ рѣшилъ, наконецъ, больше не подниматься въ тѣ мѣста, чтобы не мучиться видомъ каменной полки, по которой не смѣетъ пройти. И съ язвительнымъ чувствомъ недовольства собой онъ въ октябрѣ вернулся въ Англію, и прямо съ вокзала поѣхалъ къ Зилановымъ. Горничная, которая ему открыла, оказалась новой, и это было непріятно, словно онъ попалъ къ чужимъ. Въ гостиной, вся въ черномъ, стояла Соня и поглаживала виски, а потомъ, рѣзко и прямо, по привычкѣ своей, протянула ему руку. Мартынъ съ удивленіемъ подумалъ, что ни разу не вспомнилъ ее за лѣто, ни разу ей не написалъ, а что все-таки, — вотъ ради этой неловкости, которую онъ чувствуетъ, глядя на ея хмурое, блѣдное лицо, — стоитъ продѣлать немалый путь.
«Вы вѣроятно не знаете о нашемъ несчастьѣ», — сказала Соня и какъ-то сердито разсказала, что на прошлой недѣлѣ, въ одинъ и тотъ же день, пришло извѣстіе, что Нелли умерла отъ родовъ въ Бриндизи, а мужъ ея убитъ въ Крыму. «Ахъ, онъ поѣхалъ отъ Юденича къ Врангелю», — безпомощно сказалъ Мартынъ и съ рѣдкой ясностью представилъ себѣ этого Неллинаго мужа, котораго видѣлъ всего разъ, и самое Нелли, казавшуюся ему тогда скучной, прѣсной, а теперь почему-то умершей въ Бриндизи.
«Мама въ ужасномъ состояніи», — сказала Соня, перелистывая страницы книги, которая валялась на диванѣ. — «А папа Богъ знаетъ гдѣ побывалъ, чуть ли не въ Кіевѣ», — добавила она погодя и, захвативъ первымъ пальцемъ нѣсколько страницъ, быстро ихъ процѣдила. Мартынъ сѣлъ въ кресло, потирая руки. Соня захлопнула книгу и сказала, поднявъ лицо: «Дарвинъ былъ идеаленъ, идеаленъ. Онъ страшно намъ помогъ.
Такой трогательный, и такъ все безъ лишнихъ словъ. Вы у насъ ночуете?» «Собственно говоря, — отвѣтилъ Мартынъ, — я бы могъ и нынче поѣхать въ Кембриджъ. Навѣрно, вамъ неудобно и такъ далѣе». «Да нѣтъ, ерунда какая», — сказала Соня со вздохомъ. Внизу раздался глухой звонъ гонга, и это не вязалось съ тѣмъ, что въ домѣ трауръ. Мартынъ пошелъ мыть руки и, открывъ дверь уборной, столкнулся съ Михаиломъ Платоновичемъ, у котораго не въ обычаѣ было запираться на ключъ. Онъ посмотрѣлъ на Мартына тусклымъ взглядомъ, неторопливо вжимая пуговку въ петлю.
«Примите мое глубокое соболѣзнованіе», — пробормоталъ Мартынъ и почему-то щелкнулъ каблуками. Зилановъ прикрылъ глаза въ знакъ признательности, пожалъ Мартыну руку, и то, что все это происходитъ на порогѣ уборной, подчеркивало нелѣпость рукопожатія и готовыхъ словъ. Зилановъ, подрыгивая ногами, словно утряхивая что-то, медленно удалился; Мартынъ увидѣлъ въ зеркало свой болѣзненно сморщенный носъ. «Но я же долженъ былъ что-нибудь сказать», — проговорилъ онъ сквозь зубы.
