Похорони Меня Ложью

Вчера был первый раз, когда меня освободили с тех пор, как начался весь этот беспорядок, и я хочу впитывать эту атмосферу как можно дольше. Ходьба с только что зажившей ногой и бедром, возможно, не самая блестящая идея, но я жажду почувствовать бетон под подошвами ботинок.

Хотя я чувствую себя здесь хорошо, часть меня все еще скучает по Лос-Анджелесу. Я скучаю по огням, холмам, деревьям, но больше всего я скучаю по Базу. Я как заезженная пластинка, и я это знаю. Но после сегодняшнего дня я без понятия, что с ними будет, и сама мысль о том, что я никогда больше не заговорю с Базом, разрывает мое сердце пополам.

Как я могу так относиться к нему и не ненавидеть себя?

Мои плечи напрягаются при звуке этого голоса. Я медленно поворачиваюсь лицом к одному из многочисленных монстров моего детства. К одному из Дикарей.

Я протягиваю руку, между нами, пытаясь удержать Маркуса подальше. Его лицо смягчается, и он поднимает руки в воздух в знак капитуляции.

— Эй, все в порядке. Я здесь только для того, чтобы поговорить, обещаю.

Я настороженно смотрю на него, мое сердце бешено колотится в груди, пытаясь понять, что он может сказать здесь, в Нью-Йорке.

Мой желудок сжимается от страха, когда я оглядываюсь на занятых посетителей Нью-Йорка, слишком занятых своей собственной жизнью, чтобы понять, что что-то не так. Когда я снова смотрю на Маркуса, он принимает самое искреннее выражение лица, какое только может изобразить монстр.

— Мы можем сесть и поговорить? Пожалуйста.

Он указывает подбородком в сторону небольшого кафе. Вопреки здравому смыслу, я киваю, следуя за ним внутрь. Заведение переполнено людьми, стоящими в очереди за органическими напитками. Наверное, это хорошо. Чем больше людей вокруг нас, тем больше свидетелей.

Я сажусь напротив него за один из немногих пустых столиков и просто смотрю. Он не похож на подростка, которого я знала в Ферндейле, но осматривая его, он все тот же. Я все еще вижу того подростка, того хулигана. На ум приходят образы его руки, сжимающей мое горло, угрожающей мне жестокими словами, все для того, чтобы я держала рот на замке.

— Ты, наконец, бросил эту ужасную привычку курить?

Он вздыхает, прекрасно понимая, что я имею в виду. Не знаю, что он может сказать такого, что заставит меня изменить свое мнение о нем, о любом из них.

Он не может сказать ничего, что заставило бы меня доверять ему. Они убийцы, и о них нужно позаботиться — поставить их на место.

— Я больше не тот ребенок, Маккензи. Я был... Я был чертовски напуган. Мы все были напуганы.

— Напуган чем? — спрашиваю я, в моем тоне слышится злоба. — Быть может, напуган, что я узнаю правду? Что вы все убили мою сестру?

Он оглядывается по сторонам, убеждаясь, что никто этого не слышит.

— Мы не убивали твою сестру, Маккензи. Я не прикасался к ней, клянусь.