Поле сражения

 – Постановлением трибунала и мирового суда, признавших всех большевиков и их подручных виновными перед русским народом в тяжелейших преступлениях, как-то: свержение законной власти Временного правительства и Учредительного собрания, организация грабежей и насилий, разорение крестьянства, красный террор, в результате которого погибли тысячи и тысячи лучших сынов России, – все приговариваются к смертной казни через расстрел! Приговор привести в исполнение немедленно!

– Урр-раа! – крикнул Красильников, и несколько голосов в толпе поддержало его.

– Будьте вы прокляты, душегубы! – крикнула Нюрка.

– Что вы делаете? Креста на вас нету!

Пока дьякон что-то тихо выяснял у приговорённых, толпа шумно гудела.

Анна Георгиевна пожалела, что согласилась присутствовать при казни, так как никто из порядочных людей не явился. Даже Силин, которому по службе надлежало быть здесь. Ей не с кем было перекинуться словом, и она нетерпеливо ждала окончания этого представления.

В душе Анны Георгиевны не имелось обычной женской жалости к обречённым. Они представлялись ей театральными злодеями, носителями всех мыслимых и немыслимых пороков, не способными не только страдать, но и элементарно испытывать боль.

Много раз она с любопытством наблюдала, как простолюдины спокойно переносят физическую боль, и была убеждена, что им и смерть не страшна. В детстве, обучая её стрелять воробьев из монтекристо, отец сказал на её вопрос, не больно ли воробушкам: «Ну, какая у них боль? Это тварь бессловесная, боли у ней нет». Убежденность этой фразы постепенно переносилась Анной Георгиевной на всё, что не принадлежало к её «я». Окружающие, кроме близких, были для неё чем-то вроде травы или деревьев, или тех же воробьёв, которых даже можно любить до тех пор, пока они не причиняют беспокойства.

И всё-таки ей было неприятно находиться здесь, и чем больше это ощущение охватывало её, тем высокомерней цедила она сквозь ресницы орущую толпу.

– Смирна-аа! – подал команду Красильников, сияя удивлёнными глазами. – К пле-чу!

Шестьдесят короткостволых кавалерийских карабинов близоруко глянули на измождённых смертников.

– Отомстите за нас! – крикнул Тарасов.

– Да здравствует власть Советов!

– Вставай, проклятьем заклеймённый…

Толпа ахнула в один голос, пошатнулась, чей-то высокий дискант рванулся в небо:

– Аааа! Ооо! Ооаа! – ревела толпа.

С большевиками в уезде было покончено.

Солдаты наскоро закидали ров комками глины, построились и затопали обратно к тюрьме. За ними проехали на конях Красильников, Черепахин и Анна Георгиевна, спокойная и властная.

– С-сука поганая! – сказал дед Игнат Фролке. – Ишь, как смотрит.

– До всех доберёмся, – сказал Фролка.

– Ррра-зой-дись! – проехали казаки.