Поле сражения

Местный перекупщик, разбитной малый с острым исподлобным взглядом, в отличие от других на расписку согласился сразу, но просил отоварить её за зиму мануфактурой и бакалеей, благо если напрямую, по зимнику, то до Приленска тут не так и далеко.

– Деньги теперя что пена, – говорил он, – нету у меня к им веры. Расписка надёжнее. Да и мужику выгодней товаром получить – с денег рубахи не сошьёшь и щей не посолишь имя.

Пока счетовод писал расписку и мусолил деньги, пароход подал голос – можно трогаться. Но вдруг в контору ворвалось пять мужиков в коротких добротных полушубках.

– Погодить не можете? – рявкнул им Венька.

– Некогда, – деловито ответил низкорослый мужик с круглым бабьим лицом и наставил на Веньку револьвер. Остальные взяли на прицел других.

– Руки к боку, господа хорошие! – с удовольствием сказал мордатый, показавшийся Машарину чем-то знакомым. – Косой! Обшарь-ка их!

Сухощавый парень с близко посаженными у кривого носа глазками, держа наизготовку наган, ловкими воровскими движениями обшарил счетовода, переложил в свой карман всё, что нашёл, и направился к Машарину.

– Я сам, – возразил Машарин.

– Руки! Клёпанный в нюх!

– Не огорчайтесь, гыспада, – сказал мордатый, – ваши деньги пойдут на освобождение России от такой же мрази, как и вы.

– Так вы партизаны, чё ли? – крикнул Венька.

– Ыменно партизаны, холуй нечёсаный. Ыменно партизаны!

– Тогда не дури. Мы вас по всей Лене ищем.

– Руки! Нам мыногие ыщут, – коверкал язык мордатый, – А находим мы!

В эту секунду перекупщик боднул головой косого парня и выскочил в сени.

– Нэ уйдот! – усмехнулся мордатый и прислушался в ожидании выстрела. И правда, в ограде хлопнул выстрел.

 – Ну вот, готов! Видит бог, я хотел без шума, – объяснил он Машарину и, улыбаясь ему в глаза, нажал на спуск. Косой выстрелил в Веньку.

– Бего-ом в сани! – закричал мордатый.

Больше Машарин ничего не слышал. Очнулся он на пароходе и только потом вспомнил, что мордатый и есть тот самый анархист, которого он ударил в подвале Чека.

Долгая болезнь Александра Дмитриевича измотала домашних. Больше всех досталось Кате. Вот уже два года, выбитая из колеи круговертью революции, она не знала, чем заняться, к чему приложить руки.

Пока жили в Иркутске, время уходило на посещение подруг и бесконечные споры о будущем. Это тоже скучно, но всё же не так, как в этой дыре. Здесь исключались и те небольшие радости, которые выпадали в городе: не было ни катка с духовым оркестром, ни синематографа, ни щеголявших в форменках юнкеров и гимназистов. Оставались книги. В них писалось про красивую, томную, непохожую на настоящую жизнь, про страдания бледных девиц, не знающих кого из поклонников предпочесть. И эти книги тоже надоели Кате.