Поле сражения

– Дела-а, – усмехнулся Силин, вглядываясь в скобленый потолок. – Оденься, узнай-ка всё ладом. Да не проболтайся, что я здесь. Я живым не дамся, а красные тебя за укрывательство в капусту искрошат и дом сожгут… Если правда, вечером уйду потихоньку…

– А то живи с недельку, – предложила Прасковья. – Там, глядишь, утихомирится, ваши опеть заявятся… У меня тя никто не сыщет. По душе ты мне.

– Ну, с тобой недельку поживёшь, так и расстрел не понадобится.

– Так, сам сдохнешь!

– Скажешь тоже! – обиделась Прасковья. – Сам жеребец застоялый.

– Ну, ладно, ладно… Сходи, узнай.

Он спрыгнул с постели первым, быстро оделся, проверил наган и сунул его и брючный карман. Хотел снять и спрятать кресты, но передумал – пусть. Полный кавалер… Чёрт бы тебя побрал!

Прасковья неохотно поднялась, натянула юбку и, колыхая под холщовой рубахой неуложенными грудями, заходила по избе. У неё всё было под рукой – споро загудела печка, тоненько запел самовар, шаньги румяно засветились на столе рядом с коричневой бутылкой, заткнутой паклевой пробкой – живи, не хочу!

– Сбегай! – коротко приказал Силин, выпив полстакана сивухи и хрустнув холодным огурцом.

 – Сбегай, потом позавтракаем.

Прасковья накинула полушубок, вышла. Открыла ставни, постояла у ворот, раздумывая, куда податься, и увидела полдюжины верховых с красными лоскутками на папахах, рысью идущих по улице. В переднем признала Веньку Седыха.

– Вень! – крикнула ему. – Это что, никак Советы опеть?

– А ты как думала? – серьёзно сказал, придержав коня, Венька. Было дело, заглядывал и он сюда.

– А мне чё думать? Мужик, он хоть красный, хоть белый, – всё мужик.

Красный даже ишшо и лучше! Аль зайдём в избу, може, найдётся чё?..

– Ты… это… брось! – недовольно поморщился Венька. – За самогон судить партизанским судом будем, так что – матри!

– Ой, давно ли, Веня? Да я как чичас помню…

– А ты забудь! Забудь, и баста. Друго время пошло… К тебе, случаем, начальник милиции не заглядывал?

– Это маленький-то? – спросила Прасковья, помолчала, кокетливо склонила к плечу обветренную рожу, сказала: – Лучше бы ты зашёл…

– Прячется где-то, гад, – объяснил Венька, нарочно не замечая Прасковьиного лукавства.

 – Надо у попадьи ишшо пошарить. Тоже благородная, прости господи… Айда, ребята!

Всадники уехали. Прасковья постояла ещё чуток у ворот, но решила: с офицерика хватит и того, что узнала, и вернулась в ограду. Прочно задвинула засов, отпустила по векше кобеля, чего уже давно не делала. Пёс громыхнул цепью и со скрежетом проволок заржавленное кольцо по проволоке от амбара до ворот и обратно, опять забрался в конуру – морозно, да и обленился он окончательно.