Поле сражения

Машарин торопил бригаду, останавливаясь только на короткие ночлеги. Крестьяне без слов приводили своих коней, гладили шершавыми пальцами их атласные шеи и, отдавая поводья красноармейцам, кривили обветренные лица.

– Докель это будет? Вы уж того… Чтоб в последний раз. – И уводили домой усталых, разбитых коняг с тусклыми фиолетовыми глазами, надеясь поднять их к весне ещё лучшими, чем отдали, чтобы тянули плуг до конца загона, не останавливаясь.

О сукинцах никто толком ничего не знал, говорили только, что там, где они прошли, не оставалось ничего, как после пожара, – ни скотины, ни хлеба – одни голые стены.

А где Сукин сейчас – кто знает?..

В одной из попутных деревень на дорогу вышел невысокий солдат и, покуривая, ждал, когда с ним поравняется командир.

– Не туда едешь! – крикнул он, шагнув навстречу. – Сукин рядом с вами, на Горюльку подалси!

Машарин придержал коня, внимательно посмотрел в веснушчатое лицо солдата и съехал на обочину, освобождая дорогу.

– А ты откуда здесь?

– От Сукина, откуда ишшо? Убежал сёдни ночью.

– Фролка! Бобёр! – вдруг раздался из саней голос Ани Тарасовой. – Откель ты?

Нюрка подбежала к солдату.

– Это приленский, – сказала она Машарину. – Бобров, сосед Седыха.

Машарин приказал колонне остановиться.

– Ну, давай, Фрол Бобров, данные о Сукине.

Фролка коротко и толково выложил всё, что требовалось Машарину.

– А теперь он в Горюльку идёт. Если тамы-ка не перехватите, уйдет, – закончил свой рассказ Фрол.

– А сам куда думаешь?

– Куда?.. С вами пойду. А то подумаете – вру. Только коня нету.

– Конь будет, – сказал Машарин, – а пока садись с Аней в сани.

Лучшую награду он вряд ли смог бы придумать для Фролки.

Отделив отряд для связи с Бурковым, Машарин развернул бригаду и по бездорожью пошёл наперерез Сукину.

– Ты пошто ж раньше не сбежал к красным? – спросила Нюрка Боброва, когда тот уселся рядышком и немного угрелся.

– Сбежишь! Чуть чё, сразу пуля в спину. Да и куды бежать было? Сукин хитрый, как волк. Он не по дорогам, он по карте вёл нас. Чуть разведка донесёт, что партизаны впереди, он – раз в сторону, и опеть голодом суток трое. Коней ели без соли. А уж в деревнях грабёж, конечно.

– Како служил? Всё время под пулями. Всю Сибирь под смертью прошёл.

А как начался этот ледовый поход, так вспомнить страшно. Чё с людьми сталось, скажи, будто и не люди вовсе, а звери каки. Офицеры своих дружков стреляли, еслив пикнуть вздумат. А уж нашего брата… чё и говореть! А ты – сбежать! Не была ты там, и не дай бог кому быть.

– А генерал-то этот, Сукин, какой из себя? Шибко страшный?

– С чего страшный-то? Очень даже благообразный старичок. Смирный. Усы белые, бакенбарды. Голосом тихий. Когда идти уже невмоготу было, сам первым шёл, дорогу торил.