Последний парад

 — Лучше и не вспоминать! — Она подошла к буфету, достала оттуда чашки и поставила их на стол.

А я почему-то следила за ее ногами, обутыми в мягкие войлочные туфли с розовыми помпонами, и не могла отвязаться от мысли, что она сейчас ступает по тем же половицам, по которым когда-то ходила Эмилька. Больше всего меня интересовала именно она. Может быть, потому, что она была моей ровесницей. А может быть, потому, что папа обычно про нее хорошо рассказывал.

— Сейчас будем пить чай, — донеслось до меня, и туфли с розовыми помпонами вышли из комнаты.

Теперь у меня перед глазами маячили папины ноги в пыльных туфлях; они шагали и шагали по комнате, и я не выдержала и спросила его, что с ним происходит.

Дело в том, что мама приказала мне следить за ним. Он у нас силач не первого десятка и всегда об этом забывает. Папа ничего не ответил, а тут вернулась Даля, и он снова начал рассказывать, как сначала боялся, что немцы его разыщут и убьют, как он старался жить тихо и незаметно.

— Ты? — не выдержала я. По-моему, он все про себя врал.

— Я, — ответил папа. — Думаешь, не страшно, когда рушится привычный мир, куда-то исчезает отец и мать и ты остаешься один среди чужих? Когда уходит то, что еще вчера было надежно, прочно и дорого…

Может быть, действительно страшно то, что папа сейчас наговорил, но мне показалось, что он чуть-чуть все преувеличил.

— Презирает трусость и приспособленчество, — сказал папа про меня Дале.

— Знакомо, — ответила Даля. — Слышу об этом в течение всего года. — Она возилась у стола и иногда поглядывала на нас.

— Так вы учительница? — вспомнила я.

— Имейте в виду, — заметил папа, — до первого сентября осталось девять дней… — он посмотрел на часы, — и семь часов с минутами.

Она в этом щепетильна.

Его шутка не вызвала у меня желания посмеяться — он всегда шутит, когда чувствует себя неуверенно, мы с мамой это уже изучили. Чем ему хуже, тем он больше шутит.

— Не волнуйся, — сказала Даля, — я не собираюсь тебя воспитывать, — и снова вышла из комнаты.

Папа опустился в кресло и закрыл глаза. Я дотронулась до его плеча, он открыл глаза и улыбнулся мне. Улыбочка у него была жалковатая.

— Как ты? — спросила я.

— Отлично, — ответил он.

Видно было, что он врал.

Хлопнула входная дверь, и папа вскочил, ожидая, видно, что в комнату войдет сам Бачулис.

Но на пороге появился долговязый парень, прямо не человек, а жердь. Он неловко нам поклонился.

— Ого! — сказал папа.

А мне почему-то вдруг стало смешно. Мне он сразу показался смешным.

— Наш Юстик. — Позади парня стояла Даля. — Сынок, познакомься — это дядя Пятрас. — Она смутилась: — Извините, — сказала Даля папе. — Мы всегда вас между собой называем Пятрасом… Юстик, не сутулься, — хлопнула его по спине. — Наказание с ним.