Приключения Оги Марча

Сев на кровать, Шарлотта стала обзванивать ресторатора, музыкантов, флориста, администратора, фотографа, поскольку она за всем следила и всем распоряжалась самолично, не полагаясь на других; задрав на стул ноги в белых туфельках и положив на колени записную книжку, она подсчитывала суммы и пререкалась с фотографом, последний раз пытаясь сбить цену:

- Послушайте, Шульц, если вы задумали меня ограбить, никто из Магнусов с вами больше не будет иметь дела, а нас, как вы знаете, довольно много.

- Оги, - сказал Саймон, когда мы вышли, - можешь взять машину, чтобы развлечь потом Люси.

Наверное, тебе понадобятся деньги - вот, возьми десять долларов. Маму я отправлю домой в такси. Но завтра в восемь уж будь любезен не опаздывать в офис. Надела она очки, которые я просил тебя на нее нацепить?

Мама послушно надела очки, но была со своей белой тростью, что не понравилось Саймону. Она сидела с Анной Коб- лин в гостиной, зажав трость коленями, и Саймон попытался ее отнять, но она воспротивилась.

- Мам, ради Бога, отдай мне палку! Как это будет выглядеть? Нас станут фотографировать!

- Нет, Саймон, меня затолкают.

- Не затолкают - ты же будешь с кузиной Анной.

- Послушай, оставь ей палку, - вступилась Анна.

- Мама, отдай палку Оги, он ее спрячет.

- Но я не хочу, Саймон!

- Так ты не хочешь, чтобы все выглядело прилично? - Он попытался разжать ей пальцы.

- Прекрати! - бросил я, а кузина Анна, пылая яростью, проворчала что-то осуждающее.

- А ты вообще молчи, корова! - сказал он, отходя, но успел при этом дать мне распоряжение: - Отними у нее трость. Что за вид у наших гостей!

Я не стал отнимать трость и вынужден был успокаивать кузину Анну и уговаривать ее остаться ради Мамы.

Упрямство матери я одобрил, удивляясь сюрпризам, которые подчас демонстрируют нам даже самые кроткие. Саймон, к счастью, все оставил как есть - он был слишком занят, чтобы доводить каждую стычку до конца, и его даже не было в зале, когда началась церемония. Я прохаживался между гостей, ища знакомых. Саймон пригласил Эйнхорнов, в том числе и Артура, который окончил Иллинойский университет и жил в Чикаго, ничем особенно не занимаясь. Изредка я встречал его на Саут-Сайд и знал, что он сошелся с Фрейзером и, кажется, переводит что-то с французского.

Эйнхорн, уж конечно, поддержал бы его в любых интеллектуальных начинаниях. Сейчас Эйнхорны находились в зале - старик, цепляющий на себя маску воинственности, но поседевший и словно утративший былое великолепие, однако воспринявший это без горечи и ожесточения, а как закономерность, - блеск, осеняющий ныне других. Мне он сказал:

- Тебе к лицу смокинг, Оги.

Тилли поцеловала меня, притянув за щеки смуглыми руками. Артур улыбался. Он умел быть крайне любезным, но любезность эта бывала какой-то рассеянной.