Продана в жены

Было странно представить его героем романтической истории.

— Не так, — возразил он. — Диана не была трофеем.

Больше он ничего не добавил.

В номере было темно: за окном давно глубокий вечер. Я растерянно села на кровать. Все еще не пришла в себя. Известие меня оглушило. Какой еще к черту Скорпион… И Руслан, если телохранитель прав, и тот знает, что отец не заплатит, тогда… Объяснение у меня только одно.

Я упала лицом в подушку и расплакалась.

После обморока клонило в сон, болела голова, а слезы окончательно меня добили.

Я привстала и обернулась. Вот странно, выплакавшись, я стала абсолютно равнодушной. Безразличной к происходящему — и к нему.

Без света софитов Руслан выглядел не таким монументальным.

Но холоднее. Мы оказались впервые лицом к лицу без свидетелей. Он остановился за дверью, расставив ноги и сунув руки в карманы брюк, выделяясь в своем черном костюме на светлом фоне. Выправка, как у военного.

— Привет, — без выражения сказал он.

От него исходила смесь превосходства и давящий силы. Есть такие люди. Умеют держаться так, словно привыкли повелевать с рождения. Широкие плечи расправлены, он подался назад корпусом, демонстрируя мощную грудь.

Черная под пиджаком рубашка расстегнута на груди, под ней черная вязь татуировок, как у Зверя, и какое-то украшение на простой веревочке. Лицо испугало сильней, чем угрожающая энергетика. Глаза под густыми бровями были черными, бесконечно-спокойными, а взгляд несокрушимым. Такие люди точно знают, что они делают. Никакой спонтанности. Никаких сомнений.

Я таких мужчин знаю. Я их боюсь. Лучшая тактика с ними — бегство.

Я молчала. Нам было не о чем говорить. Но один вопрос я все-таки задала.

— Почему вы так поступаете?

— Как? — он не улыбнулся.

— Вы меня похитили. Угрожали отдать меня замуж. Обратить в рабыню…

Пока я мямлила, он продолжал ровно смотреть на меня.

Равиль был прав: ему все равно. Он всегда делает то, что говорит, а на блеяние жертвенной овцы обращает столько же внимания, как на шум волн и ветра. Послушать интересно, но ты же не будешь всерьез общаться с ветром или с овцой.

Я обескураженно замолчала.

Не я первая в этих стенах плачу и говорю это. Даже если буду молить, стоять на коленях и целовать ему руки, это тоже ничего не изменит. Думаю, он видел и такое. Власть развращает всех без исключения.

Смысл его молить. Лучше усыпить бдительность, может быть, раздобыть связь и подготовиться к побегу. Я не позволю, чтобы меня трахал какой-то незнакомый мужик — по вине моего отца. Я не хочу больше страдать из-за этой сволочи, пока он сорит деньгами с дочуркой в Лондоне.

— Что у вас на цепочке? — спросила я, чтобы заполнить паузу.

Он нахмурился, наклонился голову и взглянул на свое украшение, будто в первый раз.