Проданная (СИ)

Я молчала, не зная, что отвечать на такое неожиданное признание, на этот жест. С одной стороны, эти слова казались вполне естественными, а с другой — почти непозволительными. Господин говорил с рабыней. Он мог ничего не говорить. Но сказал. А мне так хотелось верить, что это было правдой, что я не удержалась от слез. Они беззвучно катились по вискам. Я понимала, что он не должен был этого видеть, но сейчас было почти все равно. Наверное, сейчас это можно. Сейчас мне простят.

Он утер мои слезы большими пальцами:

— Я должен был оградить тебя… В моем собственном доме… — в голосе звучала неподдельная боль, перемешанная с задавленным гневом.

Я молчала. Квинт вновь поднес мои пальцы к губам:

— Виновные будут наказаны. Обещаю.

Я заглянула ему в глаза:

Квинт лишь молча кивнул.

В эту самую секунду я подумала о том, какое счастье, что Сильвия заняла Гаар. Иначе я могла лишиться обеих.

Я сжала его пальцы. Так сильно, как только могла:

— Это — Полита. Я уверена.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Это серьезное обвинение.

Я прикрыла веки, не имея возможности кивнуть:

— Я знаю. Она угрожала мне. Уже давно. Говорила, чтобы я ходила и оглядывалась. Чтобы смотрела, что ем и что пью. Это она.

Приборная панель за моей спиной издавала отвратительный пульсирующий писк.

Медик неожиданно подал голос:

— Прошу прощения, мой господин, но чтобы рабыне решиться на подобное, нужно лишиться ума. Полита не слишком умна, но уж совсем не похожа на самоубийцу. — Он приблизился, почтительно поклонился, будто извинялся: — Я вынужден предостеречь, мой господин, что Лелии лучше сейчас отдохнуть. Система говорит о критическом возбуждении. Это может быть опасно.

Квинт тут же поднялся, не выказывая возражений:

— Конечно, Тимон — здесь ты главный. — Он наклонился, легко коснулся губами моих губ, не обращая внимания на медика: — Ты поправишься. И теперь все будет иначе.

Тимон что-то вновь нажал на панели, и я почувствовала, как тело наполняется дремотной тяжестью. Но я была благодарна за это — сон избавит меня от мыслей. Едва различимо, будто далеко-далеко я услышала удаляющиеся шаги и последние слова Квинта, обращенные к медику:

Полита вздрогнула всем телом, когда я вошел в камеру. Сделала несколько торопливых шагов и упала в ноги:

Она казалась напуганной, беспомощной, кроткой. Она могла казаться кем угодно, но быть при этом кем-то другим… Обвинения, выдвинутые Лелией, были очень серьезными, но я даже не сомневался в том, что подозрения были искренними. Так же, как и не сомневался в том, что Полита способна на угрозы. Подрагивающие плечи, склоненная голова. Она казалась растерянной, беззащитной.

В словах Тимона было рациональное зерно: чтобы решиться на подобное, надо растерять последний разум.