Проданная (СИ)

Едва ли думал о последствиях.

— Должно хватить. Иначе в нем мозгов еще меньше, чем думают.

— Но я не могу держать рабыню в таком состоянии. — Мне представлялось, что Тимон качал головой. — Она может пострадать. Не проснуться, в конце концов. Пять тысяч геллеров…

— А это многое бы облегчило…

Если бы я могла — закричала. Хотелось бежать, но тело оставалось совершенно неподвижным, немым. Я не могла сократить ни единый мускул. Лежала, как мертвая, но обострившийся слух ловил каждый звук. Это было так страшно, будто меня заживо уложили в могилу. Управляющий мог в любой момент отдать приказ убить меня. Прямо сейчас. Завтра. Через неделю. Днем или ночью. В сумерках или на рассвете. Когда угодно. И я ничем не могла защититься. Ни словом, ни жестом. Не могла даже кричать или рыдать.

Кажется, медик тоже недоумевал:

— Ты сейчас серьезно? То есть, обделался ты, а вину хочешь спихнуть на меня? Если рабыня умрет — спросят с меня.

Тишина. Сопение. Шелест ткани, будто ее оглаживали ладонями.

— Да все я понимаю… Я чуял, что из-за этой рабыни будут проблемы. Еще там, на Саклине. Веришь? Бывает так, когда чуешь.

Медик вновь загромыхал своим барахлом, в воздухе поплыл тягучий химический запах.

— Бывает… Но, кажется, у господина к этой рабыне особое отношение. Нет? Тем более, если он запретил стерилизовать ее. Похоже, это что-то да значит…

— Похоже… Но я не возьмусь ничего утверждать. Господин не имеет таких склонностей. Вчера оно было, это особое отношение, а по возвращении — уже не будет. Посмотрим. Я был бы рад, если бы господин забыл о ней. Сейчас главное — к его приезду не нажить новых проблем.

Кажется, Огден вышел. Я слышала удаляющиеся шаги, писк двери. На несколько мгновений стало совершенно тихо, но я вновь услышала возню Тимона где-то в отдалении, будто за перегородкой или в смежном помещении.

Мысленно я пыталась ровно дышать, хотя мое дыхание никак не изменилось. Ровное, спокойное, размеренное. Как и биение сердца. В моем воображении оно рвалось из груди, а на деле билось ритмично, неспешно. Равнодушно. Моему телу было все равно.

Растение. Так назвал меня управляющий. Сейчас это пугало больше всего — совершенная беспомощность. Я должна заставить свое тело слушаться. Не хочу быть растением.

Я напрягла все внутренние силы, старалась шевельнуть пальцем правой руки. Ощущала свою руку, но она не слушалась. Я казалась самой себе каменной статуей. Но, как же хотелось зареветь! Эти последние несколько дней вместили в себя столько дерьма, сколько не удалось хлебнуть за целую жизнь. И скользкий двуличный управляющий с потребностью одинаково подыгрывать и отцу, и сыну… Такие люди опаснее всего. Обычно они лишены принципов и привязанностей. Они, как флюгеры, смотрят туда, куда дует ветер. Делают только то, что выгодно.