Проданная (СИ)

С каждой нашей ночью я познавала свое тело, которое оказалось совсем незнакомым. Теперь я не понимала, как жила прежде, не зная касаний, заставляющих кровь разгоняться кипучим потоком. Не испытав на себе желанной тяжести мужского тела. Я отдавалась со всем рвением, на какое была способна, и в глубине души затаенно надеялась, что хоть немного не безразлична своему господину. Когда мы были вместе, я порой так забывалась, что считала его своим.

Но это была неправильная, разрушительная мысль. Я ясно осознавала это. Нас разделяла пропасть, через которую был перекинут хлипкий веревочный мостик. Я неизменно ходила по нему одна. И каждое путешествие на «ту сторону» было риском сорваться и погибнуть. Жесты, взгляды, слова — я должна была оценивать все. Запоминать желанное и отвергать неугодное. Я должна была быть такой, какой он хотел меня видеть. Но пока я оставалась собой. И мы были почти просто мужчиной и женщиной.

Я вновь и вновь удерживалась за шаткие веревочные перила, видела внизу бездонную пропасть и снова шла, все время думая о том, как упрочить этот мост. Такая связь закономерно скрепляется ребенком. Это естественно и предсказуемо. Желанно настолько, что я почти чувствовала в себе новую жизнь. Думала, думала, думала. Представляла. Будто мысли могли материализоваться. Я ежесекундно ждала этой радостной новости. Порой так увлекалась, что чувствовала едва заметные изменения в теле. Искала их. Казалось, даже сейчас находила.

Но Гаар не разделяла моих надежд. При одном неосторожном упоминании она подскочила, как дикий кот:

— Даже думать забудь!

Мы сидели на кровати в моей комнате. Сиурка даже сжала кулаки, настолько возмутительными показались ей мои мечты:

— В этом доме дети наложниц под запретом, — она даже понизила голос и нагнулась, словно опасалась, что нас подслушают.

Внутри ухнуло, будто я прыгнула с высоты или резко спустилась на платформе лифта. Казалось, так покинула мою грудь надежда. Почти ощутимо. И стало холодно, пусто. Я ведь даже не обращала внимания, что не видела во дворце детей наложниц. Все верно — их не было.

Гаар вернулась на кровать, уселась совсем рядом:

— Наложниц стерилизуют. Так что, у тебя нет даже шанса.

Я опустила голову, какое-то время теребила в ледяных пальцах край пояса. Я будто почувствовала себя больной, уставшей. Будто меня подменили в единый миг. Но тут же вспомнила странную фразу, оброненную тогда Огденом в медблоке. О том, что меня запретили стерилизовать. Паук говорил тогда об особом отношении… Которое сегодня есть, а завтра нет… Но, выходит… оно все еще есть? Или он по обыкновению врал? Или не врал? Врать Тимону тогда не было никакого смысла…

Я порывисто повернулась к Гаар:

— Что? — та ничего не поняла.