Пропавшие без вести

Единственный раз в его жизни, когда к нему отнеслись с уважением как к запевале, — это когда ему не было и четырнадцати: тот первый день, когда тысячные толпы людей шагали по улицам с пением и музыкой, празднуя падение царизма.

В небольшом городке, где учился живший у своей бабушки Емельян, в той первой за долгие годы народной манифестации не хватило взрослых людей, которые помнили слова революционных песен. Емельян же знал от бабушки и «Марсельезу», и «Варшавянку», и «Смело, товарищи, в ногу», и похоронный марш — «Вы жертвою пали…». Он шел тогда рядом с красным пылающим флагом, и пел, и гордился тем, что мог другим подсказать слова этих песен! Тогда его никто не корил за отсутствие слуха.

Потом эти песни он пел, когда был самым молодым в отряде красногвардейцем, в те дни, когда потрясала весь мир Октябрьская революция, революция, которая выстояла в долгой, тяжелой борьбе. Тогда казалось, что все темные силы уже разбиты и навеки сломлены, что людям осталось идти только к солнцу. И вот столько лет спустя опять надвинулись черные тучи, самые темные силы выросли и навалились фашистской тяжестью на народы. Вихри враждебные, темные силы…

И Емельян неожиданно для самого себя хрипло и неумело запел:

А молодые голоса врачей подхватили:

Песни рождаются одна от другой, цепляются одна за другую по созвучиям, ритму и чувствам. «Варшавянка», ворвавшись в барак, повела за собой череду боевых напевов. Они шли, как полки, сменяя одну колонну другой. Уже кроме обычных в секции четырех-пяти голосов звучало их десять, может быть, даже больше…

— Вы с ума сошли! Тише! — на всю секцию вдруг выкрикнул Гладков, возвратившийся от поваров вместе с Вишениным.

 — Немцы услышат — стрельбу откроют.

Но в ответ еще громче, во всю силу молодых голосов, ударило новым воинственным напевом.

— Замолчите же! — потеряв даже голос, шипел Гладков. — Я… я… я… я за всех отвечаю!..

Он подскочил к поющим.

Но молодежь разошлась, она не хотела и не могла умолкнуть.

— Хулиганство! — взвизгнул Гладков.

— Что-о?! Гнида такая, ползучий гад! Как так хулиганство?! — не выдержал Павлик Самохин, встав во весь рост и надвинувшись на Гладкова.

— Ты что назвал хулиганством?! Советские песни назвал хулиганством?! — разъяренно кричал Саша Маслов, подскочив к Гладкову с другой стороны.

— Безобразник! — возмущались и те, кто пел, и те, кто лишь слушал.

Все возбужденно высыпали на середину секции.

— Шкура собачья! — крикнул Самохин прямо в физиономию старшему врачу.

— Вы… вы… вы… — Гладков задохнулся от злобы, — вы с кем говорите?!

— С тобой, трус несчастный! — гневно ответил Самохин. — Не мешай человеческой песне! Марш под койку! — скомандовал он.

— Что? Что-о?! Как… под койку? — растерянно бормотнул Гладков.