Пропавшие без вести

— Зарабатывал честным трудом, — ответил Левоныч. — Не крал, не грабил!

— Значит, дурак: с этим самым «честным трудом» ты и жизни не видел! «Вошь»! — с возмущением повторил Викентий Петрович. — Скажет глупое слово и рад! Что значит вошь? Мог жить, — значит, жил, понимал в жизни вкус. А ты и жизни не видел и вкуса не знал. Как черви слепые! А культурному человеку…

— Ну, тут уж ты брешешь! — возмутился алтаец. — По-твоему, это значит культурная жизнь?! Да я скажу — ты наполовину врал даже и про себя. У кого полная жизнь, тот не брешет. Я вспомнил свою — мне трепаться не надо.

Шахтером был — уголь на славу рубал. Послали в колхоз — и тут потрудился: в каждом доме радиоточка, своя больница, школа, машины, колхозный клуб… Чего мне брехать! На совещание в Кремль приглашали. От Михаила Ивановича за свою работу орден принял из собственных рук. Политбюро все видал вот так! О колхозной работе на съезде докладывал. Мне что брехать!

«Да что же он говорит?! Кому?! Зачем это он?! Ведь предатели могут быть — тот же Жамов!» — думал Иван, слушая, как разошелся, как зарвался в доказательствах Пимен Левоныч.

А тот продолжал отчитывать Жамова:

— У тебя жизнь пустая. Нечем вспомнить. Ты выдумал да набрехал: «Писатели были, артисты! Тесть — прокурор, ковер-самолет и скатерть-самобранку прислали!» А ты не подумал того, что на всю советскую жизнь клевету возводишь?

— Клевету?! На советскую жизнь?! — возмутился Викентий Петрович. — Да я, может быть, больше других об советской жизни страдаю!

— Вы, может быть, даже еще членом партии были? — вмешался в их разговор Балашов, главным образом с желанием удержать Трудникова от дальнейших откровенностей.

— А вы, молодой человек, не сотрудник гестапо? В плену вопросы такого сорта, я бы сказал, не к месту! — заметил Викентий Петрович.

— Почему? Разве в партию не пролезли шпионы, просто рвачи и проныры?! Я думаю, что в гестапо к вам отнеслись бы неплохо, — сказал Балашов. — Я думаю, им такие, как вы, и служат!

— Ты, знаешь, голубчик, дурак! Нос вытри сначала, потом говори! — оскорбленно воскликнул Викентий, выпятив от обиды свои полноватые губы.

— Левоныч, зачем вы с ним так откровенно? Ведь, может, он сам, а может, еще кругом есть предатели, — сказал Иван позже.

— Нельзя же, Иван, все молчать да молчать. Надо кому-то и голос поднять за правду. Как предатель увидит, что все вокруг за тебя, он и сам на тебя не посмеет. А Жамов — он просто дерьмо!

Но чем более прямо и резко Трудников и Балашов выражали свою неприязнь к этому своему соседу, тем настойчивей он старался сблизиться с ними, встревал в разговоры и угощал махоркой, и оба они не могли удержаться от соблазна закуркой и свертывали из его махорки по толстой цигарке.