Путешественница. Книга 2. В плену стихий

— Коко? — вежливо переспросила я, надеясь, что этот странный человек имеет в виду не просто орех, и снова метнула взгляд на Штерна, но тот выглядел разве что слегка удивленным, но ничуть не встревоженным.

— «Коко» — это вроде как «бука». Так испанцы называют чертенка или домового, — пояснил священник. — Этакое пугало с маленьким носом-пуговкой и огромными черными глазищами.

Внезапно Фогден ткнул двумя длинными тонкими пальцами в углубление на конце кокосового ореха и резко отдернул их, давясь от смеха.

— А-ах! — воскликнул он. — Нечего таращиться, Коко, это грубо!

От неожиданности я прикусила губу и, когда острый взгляд бледно-голубых глаз метнулся ко мне, с трудом разжала челюсти.

— Какая милая леди, — произнес он словно самому себе. — Конечно, не то что моя Эрменегильда, но все равно очень милая, не правда ли, Людо?

Пес, которому был адресован этот вопрос, меня проигнорировал, зато радостно прыгнул к хозяину, просунул голову ему под руку и тявкнул. Священник ласково почесал собаку за ушами и обратился ко мне:

— Вот все думаю, подойдет ли вам одно из платьев Эрменегильды?

Не зная, ответить или промолчать, я ограничилась вежливой улыбкой, надеясь, что мои мысли не отразились на лице.

К счастью, в этот момент вернулась мамасита, неся завернутый в полотенца дымящийся глиняный горшок. Плеснув по полному черпаку в каждую тарелку, она удалилась, резво перебирая невидимыми под бесформенной юбкой ногами (если они у нее вообще были).

Я поковырялась ложкой в месиве на моей тарелке. По виду это было что-то овощное. Набравшись храбрости, я взяла немножко в рот. К моему удивлению, блюдо оказалось вкусным.

— Жареный подорожник с маниокой и красными бобами, — пояснил Лоренц при виде моего замешательства, после чего зачерпнул полную ложку дымящейся мякоти и отправил в рот, даже не подув, чтобы остудить.

Признаться, я ожидала форменного допроса относительно своего появления, личности и намерений, но отец Фогден лишь напевал что-то себе под нос и, когда не зачерпывал ложкой угощение, отбивал ею ритм по столу.

Я бросила взгляд на Лоренца, приподняв брови. Он улыбнулся и склонился над своей тарелкой.

Разговор, кроме случайного обмена словами, не шел до тех пор пока мамасита, сказать о которой «неулыбчивая» значило бы серьезно недооценить выражение ее лица, не убрала тарелки, заменив их подносом с фруктами, тремя чашками и огромным глиняным кувшином.

— Случалось ли вам пить сангрию, миссис Фрэзер?

Я уже совсем было открыла рот, чтобы сказать «да», но, подумав, пролепетала:

— Нет, а что это такое?

На самом деле в шестидесятых годах двадцатого столетия сангрия была весьма популярным напитком, который часто подавали и на факультетских вечеринках, и на госпитальных посиделках.