Путешественница. Книга 2. В плену стихий

Но я просто не могла стоять там безучастно, потворствуя происходящему своим молчанием, и сделала то, что сделала, не ради клейменых девушек, или мужчины на колоде, или кого-нибудь еще, а ради себя самой.

Вокруг поднялся страшный шум: чьи-то руки хватали меня, оттаскивая от распорядителя торгов, который, более или менее оправившись от первоначального потрясения, гнусно усмехнулся и с размаху ударил раба по лицу.

Озираясь в поисках поддержки, я успела мельком увидеть искаженное яростью лицо Фергюса. Он ринулся к аукционеру, поднялся крик, несколько человек развернулись, чтобы преградить ему дорогу, и в начавшейся суматохе и толчее кто-то пихнул меня так, что я тяжело шлепнулась на землю.

Сквозь дымку пыли в шести футах от себя я увидела Мерфи с решительным выражением на широком красном лице. Он наклонился, отстегнул деревянную ногу, ловко прыгнул вперед и со страшной силой запустил своим протезом в голову аукционеру. Тот пошатнулся и рухнул, толпа в испуге расступилась.

Когда намеченная Фергюсом жертва упала, он остановился, яростно озираясь. Лоренц, помрачневший, неуклюжий, продирался сквозь толпу, положив руку на рукоять висевшего на поясе мачете.

Вся дрожа, я сидела на земле, чувствуя боль и страх: я поняла, что результатом моего непродуманного поведения станет то, что Фергюса, Лоренца и Мерфи основательно отдубасят. И это в лучшем случае.

Но тут появился Джейми.

— Встань, англичаночка, — тихо сказал он, склонившись надо мной и подавая руку.

Я поднялась, хотя колени дрожали. Сначала мне бросились в глаза топорщащиеся усы Риберна, потом я увидела позади Джейми Маклеода и поняла, что его шотландцы с ним.

Тут мои колени подогнулись, но Джейми удержал меня в объятиях.

— Сделай что-нибудь, — взмолилась я дрожащим голосом, уткнувшись в его грудь. — Пожалуйста. Что-нибудь!

И Джейми, сохраняя, как всегда, присутствие духа, сделал то единственное, что могло унять бурлящую толпу и предотвратить неприятности. Он купил однорукого негра. И по иронии судьбы в результате моего сострадательного порыва я оказалась полноправной владелицей гвинейского чернокожего раба, однорукого, но вполне здорового и годного на роль производителя.

Я вздохнула, стараясь не думать о человеке, находившемся где-то у меня под ногами, накормленном и, как я надеялась, одетом.

Удостоверяющие право владения бумаги, к которым мне и прикасаться-то было противно, свидетельствовали, что французский плантатор с Барбадоса продал своего раба, чистокровного негра-йоруба с Золотого Берега, однорукого, имеющего на левом плече клеймо в виде геральдической лилии и литеры «А», известного под прозванием Темерер-Смельчак. О том, что мне с ним делать, там не было сказано.