Растопить сердце Не Дурнушки (СИ)

Передо мной стояла не то привидение, не то убогий домовой. Девушка невысокого роста, худая, с белой кожей, как у трупа, и с чёрными волосами, которые только ещё больше оттеняли белизну её кожи. А ещё волосы были грязные и растрёпанные. Она что, не мылась дней десять? И почему-то лицо её было в чём-то чёрном, как и руки. А серое платье с непонятными разводами, порванное в нескольких местах, делало образ девушки ещё более удручающим. Руки казались тоненькими, как спички, ног я не видел, но, вероятно, они тоже были худыми. Ещё что, морили голодом?

Это пугало покорно опустила глаза, сложила руки на животе и стояла так, не шелохнувшись. Это точно дочка? Может, мне кого-то другого решили подсунуть?

– Фёдор, вы простите за внешний вид дочки. Она просто сегодня камины чистит. Она у меня очень хозяйственная: убирает, стирает, готовит. Покорна во всём, поэтому не стесняйтесь приказывать. А самое замечательное, она немая! Как в восемь лет потеряла голос, так всё! Но вы не бойтесь, она всё понимает и общается записками.

Варшавский расхваливал дочь, а я, глядя на эту пустышку, понял, что сглупил. Жениться на этом чуде мог только полный дурак, и этим дураком оказался я! Чёрт!

Я видела, что к отцу прибыли важные гости, а это значило, мне стоило уйти куда подальше. За несколько лет я уяснила главное правило: меня не должны видеть. Почему? Всё просто: обо мне не должны были знать, как и о любом другом ребёнке Варшавского. Григорий говорил, что именно так он нас защищает. А ещё он меня стыдился. Это было заметно по его недовольному лицу каждый раз, когда он смотрел на меня. Ведь из всех его детей только я совсем не походила на него. Во мне не было ни внешнего сходства, ни внутреннего стержня и напористости, с которой братья покоряли вершины бизнеса.

Как сказал Григорий, я годилась только в обслугу, и я не спорила, так как помнила, чем может обернуться моё возражение. Холодный подвал, пара дней без еды и пощёчины – любимые виды наказания за непослушание. Братья пытались вступиться, но слова отца считались законом, и его поступки никто не мог оспорить.

За несколько лет я вынесла немало и поняла: чтобы спасись или просто выжить, нужно стать идеальной. А это значит: покладистой, тихой, незаметной и молчаливой. Именно поэтому я не разговариваю при отце вот уже двенадцать лет. Он счёл это болезнью или психическим сдвигом. Я же просто решила с ним не общаться, а потом перестала разговаривать и с другими. Молчание – золото, особенно в этом доме.

Образование я получила домашнее, и от меня если что и требовали, то только написать. Друзей у меня почти не было, кроме одного. Сына моей няни, которая пробыла со мной до десяти лет.