Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Создается впечатление, будто он хочет поднять популяров на борьбу с нами здесь, в Италии. Никаких военных сил, только поддержка общества, да и то слабая, но, возможно, это всего лишь вопрос времени… – Он подумал, прежде чем произнести последнюю фразу, но все-таки произнес ее: – Да, пожалуй, было бы уместно подумать о прощении.

Сулла вздохнул и повернулся к Помпею. В кои-то веки тому предстояло высказаться о государственных делах.

– Я согласен с Долабеллой, – сказал Помпей. – Цезарь – пустое место. Это бесконечное, бесплодное преследование придает его особе излишнюю важность, на что сегодня уже указывали Красс и Метелл.

Сулла молча покачал головой; на лице его зазмеилась грязная ухмылка.

– Клянусь Юпитером великим и всесильным, какими же глупцами бываете иной раз вы двое… Впрочем, как и все остальные… – Диктатора приводила в отчаяние всеобщая неспособность правильно оценивать обстановку. – Речь идет о племяннике Гая Мария, самого страшного врага, с которым когда-либо сталкивалась римская аристократия. Гай Марий чуть не покончил с властью сенаторов. Кажется, вы это позабыли, а ведь не прошло и года, как мы сражались с его приверженцами в Италии.

К тому же, как вы сами утверждаете, его сторонники все еще сражаются против нас в Испании под началом Сертория.

Сулла на мгновение умолк. Ему нужно было собраться с мыслями: по его мнению, помилование Цезаря было ошибкой, но он не мог пойти против всех тех, кто поддерживал новую власть. Никто не понимал, что за сила кроется в этом юноше. Сулла помнил, с каким вызовом он на него смотрел. Когда восемнадцатилетний мальчишка осмеливается не мигая смотреть в глаза всемогущему диктатору, это означает, что его притязания безграничны.

Неужели другие этого не видят?

– Будь что будет, – снова заговорил Сулла, – я помилую этого проклятого Юлия Цезаря. Однако единственная причина, вынуждающая меня принять подобное решение, заключается в том, что мы больше не можем выставлять себя глупцами, потому что – здесь Гней Долабелла прав – время идет, а наши сто двадцать тысяч легионеров явно не могут его разыскать. Не хочу способствовать его возвышению в глазах других, созданию легенды о человеке, который сейчас – ровным счетом никто.

Да, он действительно не участвовал ни в известных общественных делах и ни в каких военных сражениях, и все же вы оба ошибаетесь. Все ошибаются, считая его ничтожеством: если он не умрет молодым, то вырастет и станет сильным, и тогда над нами нависнет огромная опасность. Но я – старый пес. Именно вам, тебе, Долабелла, или тебе, Помпей, предстоит иметь дело с тем, над кем вы сейчас потешаетесь, кого вы сейчас презираете. Меня это не коснется.