Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Недовольные правлением корыстного наместника Долабеллы, которого, к сожалению для всех нас и для них тоже, мы отправили в Фессалонику, они тем не менее не поднимали бунт, не применяли силу. Вот почему очень важно поступать справедливо по отношению к обижаемым, как Перикл называет тех, кто страдает от несправедливости. Но есть еще кое-что…

Он подошел к столу, за которым сидел внимательно слушавший его Лабиен. Друг наполнил водой чашу, Цезарь взял ее и сделал пару глотков. Пустую чашу он поставил на стол. «Вода», – машинально отметил он. Посмотрел на клепсидры: их оставалось три.

Настройщик стоял в стороне как ни в чем не бывало, но Цезарь догадывался, что, несмотря на предупреждение, он что-то проделал с часами: вода иссякала слишком быстро. Вторая клепсидра опустела за считаные мгновения – по крайней мере, так показалось Цезарю. Он повернулся к обвиняемому. Долабелла ерзал в своем кресле, будто никак не мог удобно устроиться. Цезарь счел это добрым знаком.

Глаза Помпея бегали по залу: он смотрел на вошедших, которых сам же вызвал, чтобы сохранять порядок на случай, если кто-нибудь перейдет от возмущения к насилию; на защитников; на настройщика клепсидр; на публику; на самого Долабеллу; и наконец на Цезаря.

Взгляды обоих – председателя и обвинителя – встретились.

Цезарь вернулся в середину зала и продолжил:

– Как я сказал, есть еще кое-что. Перикл говорит о страхе. Какой же страх он имеет в виду? Совершенно определенный: страх перед законом. Перед нарушением закона. А страх очень важен при управлении человеческой волей. Страх, который внушают наши легионы на поле битвы, заставляет врага наступать или же отступать, но именно страх наказания за нарушение закона удерживает нас от продажности, составляющей счастье подлецов вроде Долабеллы, для которого беззаконие – как грязь для свиньи.

– Преступник! Долабелла – преступник!

Публика вновь прервала речь Цезаря оскорблениями в адрес обвиняемого. Ни разу прежде обвинитель не проявлял такой резкости и такой прямолинейности в своих нападках, и это еще больше разжигало в них желание осудить Долабеллу.

Помпей покосился на дверь. Появились новые люди, явно вооруженные так же хорошо, как и пришедшие ранее, хотя по-прежнему не было видно ни мечей, ни кинжалов.

Тем не менее Цезарь чувствовал, что в главном зале базилики Семпрония все сильнее пахнет металлом. Он почему-то был совершенно уверен, что Пердикка, Архелай, Аэроп и остальные македоняне бродили по городу и явились в то утро на суд при оружии, как и люди Помпея.

В бурном море скрестившихся взглядов Цезарь упустил из виду один-единственный – тот, который Долабелла бросил на своего раба, стоявшего в дальнем углу.