Россия — Советский Союз, 1946–1991 гг.

Брежнева, М.А. Суслова, Ю.В. Андропова и Б.Н. Пономарева, а «консерваторы» больше опирались на влиятельные силы «внутреннего национального развития» — секретарей ЦК А.Н. Шелепина, Л.Ф. Ильичева, П.Н. Демичева, первого секретаря ЦК КП Белоруссии К. Г. Мазурова и председателя Совета Министров РСФСР Д.С. Полянского.

В настоящее время ряд авторов (М. Зенина) утверждает, что литература «оттепели» не пережила своего времени и даже в числе лучших своих образцов сейчас интересна только как документ эпохи и своеобразный барометр общественных настроений тех лет. Думается, что это слишком суровый, а главное, несправедливый приговор, потому что многие произведения М.

А. Шолохова, К.М. Симонова, В.П. Некрасова, Н.М. Рубцова, В.М. Шукшина, В.Г. Распутина, Ю.В. Бондарева и других русских писателей и поэтов, по крайней мере, уже точно пережили вполне заурядные исторические исследования указанных «судей».

Сам термин «диссидент», то есть «несогласный», получил широкое хождение в нашей стране в средине 1970-х гг., и первоначально использовался только для обозначения определенного, достаточно узкого круга лиц, выступавших против коммунистической доктрины и пришедших в силу этого обстоятельства к прямому столкновению с властью.

Известная «бабушка» диссидентского движения мадам Л.М. Алексеева, которой принадлежит первая попытка изложения теории диссидентства в ее книге «История инакомыслия в СССР» (1992), включает в это понятие такие формы инакомыслия, как национальные, национально-религиозные, национально-демократические движения, движение советских евреев за выезд на их историческую родину, движение за права человека, движение социалистов и т. д. Собственно диссидентское движение она связывает только с одной из форм диссидентства — правозащитным движением, начало которого относит к декабрю 1965 г., когда на Пушкинской площади в Москве состоялась первая демонстрация диссидентов под правозащитными лозунгами. Как верно заметили ряд современных авторов (А. Вдовин, А. Барсенков), такой подход к определению диссидентства не позволяет, в сущности, ни выявить специфику этого феномена, ни определить хронологические рамки этого движения.

Послевоенное диссидентство, в отличие от иных форм проявления несогласия с властью, было твердо убеждено в том, что она вообще не способна признать ценность оппозиционных идей и программ.

Отсюда проистекала их готовность использовать для воздействия на власть любые экстраординарные и нелегитимные способы борьбы. Вместо апелляции к властям диссиденты, как самые радикальные противники режима, проявляли активную готовность к организационному оформлению своей деятельности через создание различных подпольных движений и групп.