Русь и Орда. Книга 2

Воображение как будто даже подсказывало ему те предметы убранства комнаты, которых он еще не успел заметить. Вот, над входной дверью, за его спиной, должна висеть зачучеленная кабанья голова… Он быстро обернулся, и с губ его едва не сорвалось: «Бисмаллах!» – Голова, действительно, висела над дверью и щерилась на него кривыми желтыми клыками.

Карач-мурзе на мгновение сделалось жутко, но он сейч же отогнал наваждение. «Не может быть, – подумал он. Наверное, я, когда входил в дверь, посмотрел наверх и увидел эту голову или ее тень на стене и не осознал этого, ибо был занят другими мыслями.

Ведь я никогда здесь не бывал и не мог того знать… А может быть, это было во сне? – Нет, и во сне не видел такого, а все-таки…»

– Садись, сделай милость, Иван Васильевич, – возратил его к действительности голое хозяина, – да вот, прошу любить и жаловать, сынок мой Павел, – указал он рукою вошедшего в этот миг молодца лет двадцати. «Сынок» был стом в добрую сажень, и заметно было, что по силе он мог потягаться с любым медведем, хотя лицом, на котором начинала пробиваться белокурая бородка, он и впрямь походил еще на мальчика.

– Это мой меньшой, – продолжал Михаила Андреевич, – а старшой мать сопровождает. В отъезде моя жена, – пояснил он. – На минувшей седмице получила весть, что занедужил родитель ее, а ему уже за восемьдесят, – видно, призывает Господь. Ну и поехала к нему в Звенигород, проститься и проводить в последний путь. Так что за хозяйку ноне будет у нас дочка моя Ирина, – сейчас выйдет, должно, на поварне захлопоталась. А пока суд да дело, выпьем по чарочке рябиновой за приятную встречу и во укрепление знакомства! Налей-ка, Павлуша!

Когда Ирина вошла и хозяин представил ее Карач-мурза на последнего снова нахлынуло чувство, испытанное им входе сюда: ему показалось, что он уже где-то видел эту женщину.

Но это ощущение было столь мимолетным, что он почти не успел его осознать и сейчас же подумал другое: она ему кого-то напоминает. Но кого, – он не мог вспомнить.

Ирина между тем, поздоровавшись с гостем приветлив но без жеманства, освободила на столе место для блюда с горячими оладьями, которое внесла за нею дворовая девушка поправила фитили на свечах, а затем села рядом с братом, почти напротив Карач-мурзы.

Движения ее были неторопливы, пожалуй, даже несколько вялы, – может быть, потому, что под этой нарочитой небрежностью она хотела скрыть свое смущение, чувствуя, что невольно привлекает к себе внимание приезжего боярина.

Карач-мурза действительно поглядывал на нее всякий раз, когда это можно было сделать не рискуя показаться нескромным. По своей натуре и по воспитанию он не был застенчив и робок с женщинами, ибо в мусульманской среде эти чувства были просто несовместимы с достоинством мужчины.