Русь и Орда. Книга 2

Может, не прямо, а каким обиняком обмолвился он о родителях своих либо о себе самом?

– Нет, вроде и обиняком не говорил… Уже после, в горячке, плел он, правда, всякую диковину… Ну, да ведь в беспамятстве человек чего только не скажет!

– А что он говорил в беспамятстве?

– Да всякую гиль… То возомнил себя татарином, а то вдруг сыном князя Василея Пантелеича. Аллаха тоже поминал… Все ехать куда-то рвался… Я уж всего и не упомню!

– Так… Ну, теперь слушай, Ирина, – помолчав, продолжала Аннушка, и голос ее стал суров: – Сказывай, как перед Богом: что промеж им и тобою было?

– Христос с тобой, матушка! Что же быть-то могло?

– О чем вы с ним наедине беседовали?

– Да о всяком… Нешто теперь все припомнишь!

– Был у вас о любви разговор?

– Да что ты, матушка, ровно на дыбе меня пытаешь? – рассердилась наконец Ирина.

 – Что я, девка на выданье либо черница? Уже и говорить с человеком нельзя!

– Ирина! Ты его полюбила!

– А хотя бы и полюбила! Кому от того худо?

– Безумная! Ты понимаешь ли, что говоришь?! Ведь ежели промеж вас что было, – тебе теперь только одна дорога: в монастырь! Да и то не знаю, простит ли Господь!

– Царица небесная! – испугалась Ирина, думая, что мать теряет рассудок.

 – Это за то, что женат-то Иван Васильевич? Почитай, в монастырях и местов бы таким не хватило! Да и не было у нас с ним ничегошеньки, Богом тебе клянусь!

Но Аннушку это не удовлетворило. Расстегнув ворот летника, она сняла с себя золотой нательный крестик и протянула его Ирине:

– Целуй на том крест! На кресте поклянись, что ничего, опричь разговоров, промеж вами не было!

Ирина медлила, но видя, что глаза матери наполняются ужасом, а лицо постепенно белеет, она решилась:

– Целовала я его однажды… в тот миг, когда увидела, что Господь от него смерть отвел.

Да едва ли он это и помнит… А больше ничего не было, в том спасением души моей клянусь и святой крест целую!

– Слава Христу и Пресвятой Деве, – с облегчением выдалось у Аннушки. – Не попустил, значит, Господь… Ну, теперь собирайся: поедешь погостить к сестре, в Елец. Сей же час велю закладывать возок. А невдолге, когда можно будет, сама за тобой приеду…

– Маменька, ужели же у тебя сердца нет? – с отчаяньем воскликнула Ирина. – За что ты меня отсюда гонишь?

*Гиль – чепуха, чушь.

**Черница – монашка.

– Не гоню, ласточка моя, а так надобно, нежно промолвила Аннушка, обнимая плачущую дочь. – Когда воротишься, я тебе все расскажу, а пока уезжай и верь, я лишь доброго тебе желаю.

– А за ним кто же ходить-то будет? Ведь он еще как дитя беспомощный, – сквозь рыдания вымолвила Ирина.

– О том не кручинься, донюшка! Я от него шагу не отойду, как мать ему буду, доколе он вовсе не поправится!

– И я его больше не увижу?

– Увидишь, коли сама захочешь, когда узнаешь всю правду.