Русь и Орда. Книга 2

Я его давно о/кидаю, ибо сам знал, да и вам, дуракам, говорил не раз, что великий хан меня в обиду не даст. Желаю говорить с тем послом!

Гавшу слова князя поразили, как обухом. Умом он не был скор, а потому, прежде чем сообразил – надо ли отрицать приезд посла, почти непроизвольно произнес:

– Да ты отколь о том сведал?

– Тебе по дружбе открою, – усмехнулся Михаила Александрович. – Покуда ты вчера в саду с Плещеем растабаривал, стоял я у самого тына и слышал, как о том народ на улице говорил.

– Вишь ты, какое дело! – пробормотал перепугавшийся боярин. Как раз в этот день поутру Дмитрий Иванович принимал ордынского посла, и Гавша своими ушами слышал, что хан Азиз и впрямь требует немедленного освобождения Тверского князя. Плохо, что Михаила Александрович о том раньше времени сведал, да еще по его, Гавшиной, оплошке…

– Дело такое, что допусти меня говорить с послом! Не то вовсе вам, разбойникам, худо будет! – крикнул князь Михаила.

– Да нешто оно в моей власти, Михаила Александрович? Я и сам человек подневольный: мне что государь мой велит, то я исполняю.

– Ну, так ступай к своему государю и доведи ему: Тверской, мол, великий князь требует пустить его к ханскому послу! И добавь: хуже будет, коли сам посол того потребует!

– Мне что? Я, пожалуй, доведу… Только навряд ли Дмитрей Иванович тебе такое дозволит.

– Свой-то умишко у него не длинней бороды, я знаю. Но, может, у владыки разумом разживется. Авось смерекают вместях, что лучше хоть теперь добром поладить, нежели на ханский рожон переть!

Боярин ушел, что-то бормоча, а Михаила Александрович, оставшись вдвоем с Коробовым, принялся, не жалея крепких слов, ругать всех Московских князей, какие когда-либо жили, а наипаче всех – Дмитрия Ивановича. Он быстро распалялся, но был отходчив, а потому, отведя душу, вскоре заснул сном праведника и проснулся, когда уже смеркалось.

– Эй, Афоня! – крикнул он, открыв глаза и разом садясь на постели. – Не приходил боярин, покуда я спал?

– Никого не было, княже, – отозвался от окна боярский сын.

– А ну, начинай шуметь!

Двери снаружи были заложены на засов, и когда требовалось вызвать кого-либо из челяди, узники стучали в них деревянной колотушкой. На сей раз Афоня исполнил это с таким усердием, что через минуту сломя голову прибежал сам дворецкий.

– Гаврила Андреич где? – грозно спросил князь Михаила, едва только дверь открылась.

– В трапезной, княже, – ответил испуганный дворецкий. – Только что вечерять собрался.

– Зови его сей же час сюда! Да скажи: долго ждать не стану! Вот досчитаю до ста, и учнем крушить окна и двери! Дворецкий исчез, и очень скоро запыхавшийся Гавша предстал перед Тверским князем.

– Ну, что? – спросил последний. – Говорил ты с Дмитреем Ивановичем?

– Говорил, – ответил Гавша.