Саквояж со светлым будущим

— Ольга, — взмолилась Маша, — я ничего не помню, а книжка записная у меня в портфеле, а портфель непонятно где! Давай мы завтра все обсудим, а? Сил у меня нет.

— Та ни у кого нет, — сказала Иванова, — а все потому, что с полдня дождь хлещет. И влажность дикая, как у субтропиках!

— У каких субтропиках?

— Ах, боже ж мой, есть такая климатическая зона — субтропики!

— Ольга, — подозрительно спросила Маша Вепренцева, — ты надо мной смеешься, да?

— Ну конечно, — успокоила ее Ольга, — ты что-то, мать, устала, видно.

И дождь у нас с трех часов не переставая льет, вот давление и скачет!

— А у нас нет дождя.

— Да что ты говоришь? А у нас как из ведра хлещет. Ладно, отдыхай, Манечка. Отдыхай, а завтра договоримся обо всем, ладненько?

«Хотелось бы мне знать, — думала Маша Вепренцева, волочась по лестнице, — где именно я стану отдыхать, если я понятия не имею, где моя комната!»

Очень хотелось спать, может быть, еще и потому, что весь день была жара, ее Маша переносила хуже, чем холод. Она шла по лестнице и мечтала сразу же завалиться спать, и знала, что не завалится.

Следовало сделать еще несколько звонков, ванну принять, а также непременно поухаживать за собой на сон грядущий.

Немного крема на веки, немного на подбородок и непременно, непременно похлопать себя, чтобы на шее не нарастал жир, крем от трещин на пятки, а то летом замучаешься, и самой главной составляющей ухода были таблетки под скользким названием асклезан, и их следовало пить «от вен». Маша, как все молодые женщины, очень переживала за свои ноги и страшилась грядущего варикозного расширения, и потому практиковала таблетку каждый день, с тех пор, как врач в поликлинике сказал ей, что этот самый асклезан и есть самое верное средство.

Так что сразу не завалишься, надо хоть Сильвестра положить — он на ходу спит!

Сзади топал и сопел Сильвестр, изредка судорожно и во весь рот зевая. Он всегда держался до последнего, утверждал, что вовсе не хочет спать, что только младенцев укладывают так рано, таращил шоколадные глаза и все время восклицал: «Ну, мам!…» А потом у него словно кончался завод, и жить дальше он не мог решительно.

В этот момент окончания завода его нужно было срочно пристраивать спать, потому что он приваливался к чему угодно — к стене, к дивану, к матери, некоторое время держался, а потом начинал ровно и глубоко дышать, укладывать голову, вытягивать длиннющие худые ноги с выпуклыми коленками, и добудиться его было совершенно невозможно.