Седьмое небо в рассрочку

Марину жутко хотелось спать, но он взбежал на этаж, прошел к кабинету и тихонько постучался, время-то позднее, Шатун мог уже заснуть, не дождавшись его.

Шеф бодрствовал. И не производил впечатления уставшего, измученного человека, но принимал на грудь, притом не был пьян. Марин отчитался за прожитый не напрасно день, порадовать было нечем, кроме случайности, связанной с готической девочкой, которая привела к Умбре.

– Я все равно искал бы неформалов с этой татуировкой, – в заключение сказал он, – и вышел бы на готов – это логичный путь. Но ушло бы много времени.

Повезло, что Зойка упала нам под колеса.

– Думаешь, они из… этих… готов, да?

– Ксения Эдуардовна – крупная фигура, неужели вы полагаете, на нее покусился заурядный го´тик? Это такая же крупная фигура. Которая в состоянии нанять группу киллеров, что само по себе невероятно, ведь свидетелей никто не любит. А заказчик предпочитает группу свидетелей. Странно, да? Но логика у него есть. Убийцы – серьезные люди, а не инфантилы, мяукающие на луну про смерть, их где-то вышколили, как в армии. Да! С дочерью виделись?

– Нет… – протянул Марин с небольшим подтекстом, который задел Шатунова:

– У нас сложные отношения… Вообще нет отношений.

В тот вечер, когда позвонила Ксения, дочь приехала сватать меня за свою мать… или мать за меня… Не знаю, как правильно должно звучать, я же гэпэтэушник. Знаешь, мальчик, чего мне стоило не отправить ее к матери? Хотя бы к чертовой.

– Извините, почему вы ее мать не любите?

Шатунов смотрел на Марина и думал, что этот парень не знает ни предательства, ни следующего за ним отчаяния, ни разочарований. Он многого не знает. И слава богу. А Марин понял, что тема для шефа больная и неприятная, поэтому решил переключить его на другой объект, не зная, что одно связано с другим:

– Не хотите говорить – не надо.

Но раз уж мы сидим, почему бы не вернуться к Ксении Эдуардовне? Что вы знаете о ней? Это и мне нужно знать, черт возьми! Потому что и я, и в полиции… мы можем идти неверным путем. Мне кажется, от вас зависит, насколько точно мы определим мотивы, а их сейчас нет… все работают наугад.

Шеф отхлебнул виски (стакан, можно сказать, прилип к его рукам) и не закусил, а закуски стояли на столе, о них позаботился наверняка Иваныч.

И вдруг Шатунов развел досадливо руками:

– Но это же с Таньки придется начинать.

– Не знаю… Она изменила мне. Я сам видел… Ууу, как хотелось ее… превратить в пастилу! А я бежал. Кинул все и… думал, умру… Это был крах, я ж ее… Ну, ты понял. Не знал тогда, что меня ждут хуже испытания. Мне предъявят обвинение в убийстве, а на смертную казнь еще не было моратория… Я забежал вперед.

Все равно пришлось вернуться в юность, иначе Марин не поймет, как он дошел до жизни такой.