Тропою испытаний. Смерть меня подождет

Какая-то птичка, заикаясь, вспоминала забытый мотив. И, как сигнал к пробуждению, загремел посудой повар.

До слуха долетел его разговор с Рыжим Степаном, выбравшимся по своим надобностям из палатки.

— Знаешь, Степан, — говорил он басом, полушепотом, растягивая слова, — людей- то поуменьшилось, оставят нас с тобой на Ямбуе подавать световые сигналы, больше ведь некому.

— Вот и хорошо, светить- не лес валить! На этакой работенке скоро не поседеешь!

— Ты не прикидывайся дурачком. Может, того, — повар ловко щелкнул языком, — как орешек хрустнешь — и поминай Степана, раба божьего!

— Чего мелешь! Людоеда убили.

— Вот чудак! Ты думаешь, что медведь людей поел? Зря на него валят. Медведь- трус. Тут, может, в болотах какие-то допотопные чудовища живут. В такой глуши не только им, а и чертям есть где закрыться.

— Ну и что же… С меня что взять, выбегался за лето, потом же табаком пропитался, никакой зверюга близко не подойдет. А вот уж над тобою потешится, повар завсегда маслами пахнет, самый раз, пикнуть не даст. К тому же ты, Федя, от обжорства низкопятый и масти неопределенной, паршивая девка и та за версту обойдет тебя.

Разве на корм медведям и годишься!

— Подумаешь, рыжий красавчик!

— Рыжие- за первый сорт у девчат. Вот посмотри. — И он долго роется в потке возле моего полога. — В жилухе меня, брат, Галочка ждет. Взгляни, глаза, как угольки, носик, ротик- все как полагается.

— Да ведь эту же фотографию ты у Елизара стащил, совиные твои глаза!

— Тс-с! Чего орешь! — шипит посрамленный Рыжий и скрывается в палатке.

Рыжий Степан третий год работает в экспедиции. Пришел он к нам хилым пареньком, замкнутым, молчаливым, будто обиженным судьбою.

Товарищи неохотно взяли его в поле. Но, попав в тайгу, в горы, столкнувшись с опасностями, познав настоящую дружбу, он приободрился, повеселел. Совершенно неожиданно для всех раскрылся в нем талант музыканта. Будто родился он, чтобы воспеть это скупое и суровое нагорье. В походе отряд присядет отдохнуть, Степан достанет губную гармошку, припадет к ней влажными губами, зажмурит глаза и заиграет- так заиграет, что забудешь про путь, про невзгоды, про все на свете. А кончит играть- и усталости как не бывало!

Я выбрался из-под полога, да так и остался стоять, вслушиваясь в сонный лепет еще не опавших листьев осины и всматриваясь в далекий рассвет.

Голубоватый свет, необыкновенно нежный, отделил небо от земли. Горные вершины поднялись из мрака ночи и точно замерли, пораженные величественной картиной пробуждения.

Узнать бы, что день готовит нам: раскрепощение от тяжких дум или неотвратимую тревогу, награду за мучения или приговор? На душе неспокойно."

"Ночь торопилась в чащобы, падала на дно глубоченных провалов, покорно уходила в болота, под туман.