Тропою испытаний. Смерть меня подождет

Старуxa удивленно посмотрела на меня. Она положила горящий уголек в потухшую трубку, не спеша затянулась.

— А ты уехал бы, когда люди такая беда?

— Конечно, нет! — обрадовался я.

Уходя от костра, я увидел между корней лиственницы спящего Загрю. Молча погладил его по спине; он даже глаз не открыл, только вздрогнул.

Спальный мешок после минувшей ночи у холмиков показался мне неслыханной роскошью.

Как бы я ни устал, какой бы ни была спокойной ночь, непременно пробудишься перед рассветом, когда просыпаются в тайге первые звуки утра, и на этот раз я проснулся именно в этот ранний час.

По небу плыла полная луна. Теплый запах горящего сушняка смешивался с запахом поджаренной копченки. У огня, горбя спину, сидела Лангара с винтовкой, изредка поднимая голову и бросая тревожный взгляд в пространство. Красные блики костра плясали по ее лицу.

Почему она дежурит?…"

"Выбираюсь из-под полога. Никого нет, все спят.

За костром лежит Федор, прижавшись к стволу лиственницы и уронив беспомощно голову на грудь. Но ведь он должен был дежурить с вечера! Неужели еще полночь? Гляжу на небо, скоро рассвет.

Неслышно подхожу к Лангаре.

Она вздрагивает от неожиданности.

— У тебя, однако, есть махорка? С пустой трубкой ночь шибко длинная, — говорит она.

— Еще этого не хватает, чтобы ты, Лангара, ночью дежурила!

— Я правильно делаю. Этот спи, он молодой, ему сон хорошо, — она показывает на Федора, — а те люди вчера шибко морились, вот я и сижу. Да без табаку ночь не пересидеть…

— Зачем тебе эта забота? Спала бы.

— У старого человека сон отлетает, как осенний лист от березы. — Она отрывает от шипящей на углях копченки благоухающий кусок, дает мне.

— Так рано не привык завтракать, — говорю я, подавая ей кисет, но от мяса все же не отказался.

Лангара достала из-за пазухи самодельную трубку с длинным таволжаным чубуком, опустила ее в кисет, зачерпнула табаку. Я подал горящий уголек.

В палатке послышался сдержанный голос Цыбина:

— Петька, дьявол, спишь?! А ну, живо на дежурство!

Кто-то зевнул, стал одеваться, зашаркал сапогами.

Из перелеска за марью, пронизанного лунным светом, появляются рогастые чудовища- олени. Направляясь к стоянке, они лениво шлепают по болоту, размешивая серебро воды и нарушая устоявшуюся тишину.

Озарился восток голубоватым светом.

Я подхожу к Степану. Он не спит. На чуточку бледном лице спокойствие.

— Как твои дела?

— Ничего, только рана горит.

— Температура?

Он приложил ладонь ко лбу.

— Сорок два! — И рассмеялся.

— Шутишь- значит, здоров.

Холод загоняет меня обратно под полог, и, засыпая, я опять думаю о Лангаре и Карарбахе. Что бы делали мы здесь, не сведи нас судьба, не раскрой она нам добрые сердца этих простодушных людей природы!

Утром ко мне снова вернулась безнадежность.