Тропою испытаний. Смерть меня подождет

Что-то надо подстелить — ведь на голом камне и десяти минут не просидишь. Обшариваю щели в скале, выдираю вместе с корневищами скудные лишайники, но их очень мало, не набрать столько, чтобы хватило подложить под бок. А предательский холод уже сковывает тело, начинает бить озноб. Темнота ослепила глаза. Что делать?..

Вдруг высоко надо мною протяжно гремит россыпь и слышится голос Василия Николаевича:

— Ого-го!..

Я обрадовался. Зажигаю клочок бумаги, чтобы указать свое местонахождение, прислушиваюсь к шуму скатывающихся камней. Василий Николаевич спускается осторожно, ощупью.

— Черт остроухий, куда тащишь? Не видишь — обрыв! — ругает он кобеля.

— Спускайся правой лощиной! — кричу я ему и снова зажигаю бумагу.

Из темноты вначале появляется Кучум, отпущенный Василием Николаевичем, а затем и он сам с огромной охапкой сушника за спиною.

— Где это ты набрал?

— Да там, где бараны паслись. Из-за этого и задержался. Без огня ночевать неласково, да и мясцо охота поджарить…

— Насчет мясца — баран велел тебе низко кланяться.

— Как так? Сам слышал — пуля попала в зверя.

— Попала, да не задержалась: он выбрался сюда на выступ и свалился вниз.

Василий Николаевич, сбросив сушник, подходит к краю обрыва и долго смотрит вниз, хотя там, конечно, ничего не видно.

— Неужели не найдем? Жаль… — угрюмо говорит он. Окинув стоянку усталым взглядом, добавляет: — Неловкое место, придется эту ночку померзнуть, постучать зубами.

— Памятный будет Становой!

Пламя костра отбросило от скалы мрак ночи.

— Нет ли у тебя чего-нибудь съедобного, червячка заморить? — спрашиваю я Василия Николаевича.

Тот обшаривает свои карманы, сопровождая поиски назидательным ворчанием:

— Помните, Улукиткан говорил нам: «Не ленитесь таскать с собой котомки: в нашем деле их тяжесть — помога».

Вот она, житейская-то истина! Сколько раз мы уже бывали наказаны, и все не впрок!.. Пора, кажется, запомнить: идешь от палатки хотя бы на десять метров — бери ломоть хлеба, проверь, есть ли с собою спички…

— Что-то, Василий, ты долго ищешь? — перебиваю я его монолог.

— Не помню, куда засунул. Был кусочек медвежьего мяса. Давеча на горе достал, посмотрел — он весь замусоренный, в табаке. Бросил Кучуму, тот, окаянный, обнюхал, но есть не стал.

Думаю: врешь, проголодаешься — сам попросишь… Куда же я его положил? Разве за пазуху… Так и есть, тут. Будете? — спросил он, подавая мне кусочек мяса.

— Дели пополам.

Костер все же немножко скрашивает нашу стоянку. Стланиковые дрова горят жарко, но их у нас всего часа на полтора, на ночь не хватит. Сушим портянки, белье; сухая одежда — самое важное в такую холодную ночь, под открытым небом, да еще без костра.

Последние вспышки огня тщетно пытаются отпугнуть наседающую темноту. Голод, как червь, точит нутро.