Семья Звонаревых. Том 1

Опыт боевых дней многому нас научил, этот опыт послужит нам на пользу в ближайшем будущем.

Славные борцы за свободу и счастье рабочего класса, бессмертные защитники баррикад доказали и нам, и рабочим всей страны, что мы можем бороться не только с ружьями и нагайками, но и с пушками и с пулемётами. И теперь, как и в первые дни, гордо развевается красное знамя на наших баррикадах…

Мы не побеждены… Но держать без работы всех рабочих Москвы дольше невозможно. Голод вступил в свои права, и мы прекращаем стачку с понедельника. Становитесь на работу, товарищи, до следующей, последней битвы! Она неизбежна, она близка…

Ждите призыва! Запасайтесь оружием, товарищи! Ещё один могучий удар – и рухнет окончательно проклятый строй, всей стране ненавистный.

Вечная память погибшим героям-борцам, вечная слава живым!..»

Все долго молчали. Клава смотрела на худые, заросшие, постаревшие за эти несколько дней лица рабочих, на их воспалённые от бессонницы глаза, на заскорузлые от работы руки, которые только что держали винтовку. Нарушил молчание Иван Герасимович. Он встал и долго, как Клава, смотрел на своих друзей, потом тихо, медленно подбирая слова, заговорил:

– За последние дни особенно стало ясно, какая сила – рабочий класс и его партия. Мы доказали всему миру, своим палачам, на что способны, когда дело идёт о нашей свободе. Нас не обманешь больше посулами да обещаниями. Хватит! Царь-батюшка накормил нас пушками да свинцом. Свою свободу мы завоюем только своими руками.

Но час наш ещё не пробил. Палачи сейчас сильнее нас. Продолжать борьбу – выходит, дать злодеям перебить наших лучших людей. Они только этого и хотят – выжечь, потопить в крови. Московский Совет правду говорит – кончим восстание организованно. Сохраним оружие, выведем людей, сбережём силы для новых боёв…

Иван Герасимович остановился, потёр рукой глаза, провёл по волосам.

– Да, товарищи, в этом сейчас наша задача. – Он опять остановился, обвёл взглядом слушавших его людей. – Как вы думаете? Что ты скажешь, Кузьма?

Кузьма, худой, с обвисшими прокуренными рыжими усами, неторопливо встал, одёрнул куртку и неожиданно высоким и нежным голосом сказал:

– Что ж, Иван Герасимович, думать и гадать тут нечего. Сами понимаем, не без голов. И молчим мы тут не потому, что сумлеваемся, а больно уж уходить с Пресни неохота, своя она, родная. Кровь за неё проливали…

– Так вернёмся ещё, дядя Кузьма, – перебил его молодой голос.

– Ну дык и я говорю, что вернёмся, а я что, разве другое толкую?

Клава вышла в коридор, присела на подоконник, прислонилась спиной к стеклу. Окна запорошило снегом в палец толщиной, но холода она не чувствовала. Устало прикрыла глаза. Кончилось заседание Совета, сейчас кончится совещание боевого штаба. На нём все начальники дружин.