Шаг во тьму

Едва толще бумажного листа, кажется. Но сам снег мелкий-мелкий и цепкий, как краска.

Ни разу в жизни не видел такого снега…

Это не мой мир. Не тот мир, в котором я прожил почти двадцать лет…

Я до боли сжал руль. Надо собраться.

Но прежде чем вылезти из машины, я нащупал в кармане Курносого. Достал его, разомкнул рамку. Поглядел на сверкающие донышки пуль, закрыл. Сунул револьвер в карман.

Смешно. Смехотворно! Они мертвы, должны быть мертвы.

Но я знал, что, если бы в бардачке оставались еще запасные обоймы, я бы и их рассовал по карманам.

Я выключил мотор. Теперь ничто не оттягивало выхода из машины. И я понял, что не так уж и хочу выходить…

Но и уехать, не убедившись, что тела никуда не делись, я не мог.

Я заставил себя взяться за ручку, толкнул дверцу. В лицо ударило холодом. Я вдруг понял, насколько же здесь стало тихо.

Стараясь не скрипеть плащом, вылез.

Ни ветерка. Воздух неподвижен и прозрачен – кристальный. Слой снега тонкий-тонкий, чуть толще слоя краски. Просто чудо, что удержался и не растаял.

Я прошел под аркой, пошел по гравийной дорожке к дому. Следы оставались на белоснежной земле, будто мазки краски, рисующие новый мир.

Перед крыльцом я встал. Дом, побеленный снегом и мертвый, глядел на меня окнами-зеркалами. На стеклах лишь отражения ветвей. Внутри слишком темно, чтобы что-то разглядеть…

К черту, к черту! Это глупо! Там никого нет! Нет и быть не может!

Да, глупо. Смехотворно. Но я туда не войду!

Не вынимая руки из кармана, стискивая рукоять Курносого, я пошел в обход дома. Дорожка шла под самой стеной дома, впритык к фундаменту. Справа на дорожку наступали разросшиеся кусты. Цеплялись за плащ, мне пришлось идти боком, прижимаясь к стене.

Было тихо-тихо, до ватного звона в ушах. Я невольно ступал все медленнее, стараясь не издавать ни звука. Когда проходил под окнами, пригибался, будто кто-то в доме мог меня заметить.

Злился на себя за это, но и под следующим окном тоже пригибался… А потом повернул за угол и оказался у черного входа.

Здесь было иначе. Среди белого яркими пятнами краснели плетеные стеночки, увитые девичьим виноградом. Мазки другого мира, который реальнее того, что остался мне…

Лишь через два тяжелых удара сердца я понял, что оно все еще здесь, там же, где я его оставил. Просто снег припорошил и его.

Горло пересохло, сердце стучало по ребрам.

Косясь на приоткрытую дверь и полоску темноты за ней, я не мог рассмотреть там ничего, но это не значит, что там ничего нет, – я прошел к углям. Обошел их так, чтобы дверь была передо мной, за кострищем, и только теперь рискнул осмотреть угли внимательнее.

Нашел ветку. Минуту колебался, перекладывать ли револьвер в левую руку. Правой ворошить, конечно, удобнее, но…

Чертов трус! Какой же трус, господи!

Но я ничего не мог с собой поделать.