Ты не такая! Да, я майор спецназа

— Тогда он вообще тебе не жених, тут решай сама — хочешь его спасти или нет, — ответил Мор мне.

Мы еще посидели, поговорили о том, о сем, и на прощание он поцеловал меня в лоб, а потом сказал, уходя:

— Я посмотрел твой счет — впечатляет! — и растворился, улыбаясь, я сделала тоже самое.

Глава 69

Проснулась я все там же, только рядом со мной не было никого, я была уже не на чьих-то руках, а в удобном кресле, видимо, его принесли отцы для меня. Только сами они куда-то ушли, что мне было только на руку, я посмотрела на Малаха и наши глаза встретились, мне предстояло решить, буду ли я терпеть все, что мне нужно сделать, чтобы спасти его жизнь, или откажусь и просто дам ему умереть.

Я стояла перед ним, сердце колотилось в груди, как будто пыталось вырваться на свободу. Его тяжелое дыхание сопровождало каждый вздох, а глаза, полные безумия и надежды, казались бездонными. Подсознательно я понимала, что лишить его жизни — значит оставить за собой все последствия, которые могут преследовать меня долгие годы. Какое право я имела решать его судьбу? Столкнувшись с этой моральной дилеммой, я ощутила, как мир вокруг теряет краски, а чувства обостряются до предела.

"Каждый миг рядом с ним превращался в вечность. Он был пленником не только цепей, но и своей брачной лихорадки. «Почему я должна бороться за него?» — пронеслось в моей голове. В глазах окружающих он сейчас безумец, заключенный в кандалы и посаженный на цепь. Я вспомнила, как много раз сама была отвергнута окружающими, и как часто от меня отказывались, и вдруг меня охватило сочувствие. Возможно, он мог стать одним из тех, кого я искала и ждала всю жизнь.

С решимостью, таящейся в трепещущем голосе, я произнесла: «Я не могу позволить тебе умереть здесь». Каждый шаг к нему, несмотря на цепи, казался шагом к собственному освобождению. Остаться равнодушной было бы проще, но именно в этой борьбе за жизнь я должна была сделать выбор, который мог изменить не только его жизнь, но и мою собственную. Поэтому, больше не раздумывая, я скинула балахон и обратилась жнецом смерти, достав свою косу и хлестнув плетью в воздухе, а лезвие прошкрябало по полу, выбив искры.

— Ирана, нет! — прокричали отцы, вбежавшие к нам, но еще не вошедшие в камеру.

— Не мешайте! — таким свой голос я слышала впервые.

Он был ледяным, таким же замогильным, как у отца, даже женской мягкости в нем не было. И только сейчас я впервые почувствовала, как этот голос наполнился силой и властью управлять эмоциями других. Отцы считали меня важной частью своей жизни, и в их сердцах я почувствовала страх. Этот страх был не просто эмоциональной реакцией, это было нечто более глубокое и мощное.