Шторм Z. У вас нет других нас

— Тебе сколько лет, боец? — склонился он над ним.

— Шестьдесят пять… — просипел дедушка.

— Шестьдесят пять… А какого хуя ты сюда пришёл? Какого хуя ты попёрся на войну, старое ты говно?

Он зарядил ему пинка.

Бил так, чтобы не оставлять следов. Знал, как и куда.

Ехидно напомнил об этом:

— В Росгвардии учат.

— Ну так зачем ты здесь, старый хуй? Зачем ты пришел занять место бойца, который может выполнять боевые задачи? Ну, чтоб ему было хотя бы лет 45. Ну?

— За деньги… Так. А зачем тебе, пидор старый, деньги, скажи мне?

— Для внучки. — Дедушка корячился на земле, пытаясь привстать, но он не давал ему это делать, лёгким движением ноги валя его снова навзничь.

— Так, то есть ты, старый пидор, потащился на войну за 195 тысяч рублей для своей внучки, и тебе похуй, что ты, ебаный маразматик, из которого говно сыпется, занимаешь чьё-то место… Что ты не можешь выполнять задачи, что тебя жалеют, прячут, не пускают на выходы, а у нас при этом нет людей… Тебе похуй на это, да?

— Я… Я готов выполнять… Я готов в Работино.

— Куда? Да ты ходить не можешь, какое Работино? Сука!

Он бросил его и занялся пятисотым:

— Я же сказал, я готов служить…

— В Работино пойдёшь завтра со мной, группу выводить? Там группа пропала (он назвал позывные, мы все знали, о ком речь), её надо найти и вывести.

— Я… Я же сказал… Я готов… Я даже в обороне могу. Но у меня панические атаки.

Он не дал ему договорить, сбил с ног, долго, но аккуратно работал по нему ногами.

Настал черед главного обидчика мистера Грозного.

Тот уже понял, что влип в дерьмо, стоял, напряжённый, в волнении, но виду старался не подавать.

Все звали этого бойца Макс.

Макс был из Татарстана, было ему лет пятьдесят.

Маленький живчик, лёгкий, подвижный.

Можно было бы сказать, что это был типаж Казани.

Но у Казани была мудрость индейца чероки, взвешенность в словах и поступках, Макс же был горяч, как мальчишка, постоянно наживал себе проблемы языком и был совершенно неумным дядькой.

Много раз Макс пытался завязать со мной контакт, подружиться, но мне он не нравился, и я всячески пресекал наше общение, односложно отвечая ему на татарском.

Демонстративно избирая в общении с ним язык, не дающий мне возможности вести долгие и пространные, порожняковые, как говорят в тюрьме, разговоры, я пытался послать ему сигнал невостребованности наших коммуникаций. Это он считывал, и его маленькие глазки загорались злобой.

Казань не был злобным. Он был колюч, суров и в силу своего тюремного бэкграунда отнюдь не плюшевым.

Макс был злой. Это был типичный образчик злобного, вредного татарина, гротескный до уровня памфлетов и фельетонов.

При всём том он был отважен, он сам вызывался на задания, был в лютых передрягах.