Варяг. Мечи франков

Сергей лишь на миг ощутил огрубевшей кожей ладоней ее соски, и вот его руки уже прижаты к простыне, холодный твердый сосок трогает его губы, а бедра Искоры скользят по его бедрам… то совсем медленно, то чуть быстрее, вверх-вниз, еще вниз, глубже…

Искора замерла, шепнула:

— Нет, не шевелись…

Сергей замер. На грани. На волосок от взрыва. Чувствуя, как жажда накрывает его и сходится там, внутри вздрагивающего лона…

А когда терпеть становится невозможно, Сергей втягивает ртом живущий собственной трепетной жизнью сосок, прижимает его языком к нёбу и прорывает плотину. Бедра Искоры приходят в движение: быстрые резкие рывки. Она словно пловец, поймавший гребень волны и несущийся на нем.

Лоно ее сжимается — аркан на шее пойманного жеребца…

Черный жеребец в соседнем стойле ржет и лупит копытами по стенке. Он чует и чувствует хозяина…

…И ничего не заканчивается, только начинается.

— Ты сама Лада… — шепчет Сергей, впитывая музыку, которую играют на его коже пальцы и губы Искоры.

— Ага, я Лада… и Фрейя… — Хриплый от недавнего крика голос проникает в Сергея. Голос — тоже ласка. Возбуждающая.

Сергей подхватывает ее под коленки, опрокидывает навзничь. Искора вскрикивает от неожиданности, и от этого вскрика, от нечаянного сопротивления пойманных в плен сильных девичьих ног у Сергея едва не падает планка. Плоть входит в плоть, как меч новичка. Резко и до упора.

Искора снова вскрикивает. Чуткое ухо Сергея ловит неправильность. Ей больно.

И контроль возвращается. И вместе с ним — дивное чувство единения."

"Снова грохот. Успокоившийся было Мар вновь приходит в неистовство. Вместе с ними.

Но теперь уже не Искора, а Сергей ведет, держит на острие с уверенной властной силой, так же, как сжимает ее тонкие щиколотки, жестко, до боли…

— Не знала, что ты тоже так можешь…

Искора рядом. Сытая, полностью расслабленная кошка. Естество Сергея в ее руке, но в этом нет ни страсти, ни желания. Естественный, не контролируемый сознанием жест.

— Тоже — это как? — лениво интересуется Сергей.

Темнота наполнена запахом Искоры и его собственным. Они перебивают запахи конюшни и даже запах травы, на которой они лежат.

Сергею хочется пить. И, наверное, сполоснуться. Но так… Не особо.

А думать не хочется совсем.

— Чувствуешь… — говорит Искора.

Голос слабый, ленивый… Он — отдельно от девушки. Паучок, бегущий по поверхности воды, которой стало ее тело. То, что было недавно, это как рождение, жизнь, смерть, и снова рождение… И она, Искора, — младенец, впервые увидевший этот мир. Слабый, беспомощный, но ничего не боящийся. И совершенно счастливый.

— Что чувствую? — спрашивает Сергей.

— Себя, меня… все. Все…

И засыпает.