Варяг. Мечи франков

Взял, и канул в морских просторах. Год назад. Нет, взял-то он меньше. Всего три марки. Но есть же проценты."

"Добрый человек и хранитель закона Гьот мог бы потребовать возвращения долга еще прошлой осенью, когда тот был всего шесть марок. Мог, но не стал. Потому что одаль у должника был крохотный, а из наследников только дочь. Но ждал Гьот не из человеколюбия и даже не потому, что проценты продолжали капать, а потому что у девушки был сговоренный жених, который не пожелал отказаться от невесты. Именно с него Гьот и рассчитывал слупить и долг, и компенсацию. Жених, правда, возражал.

Мол, не невеста брала деньги, а ее папа. Вот пусть папино имущество в зачет долга и пойдет. Ну или пусть он сам рассчитывается, когда вернется. И с долгом, и с процентами.

Гьот придерживался другой позиции. По ней дочь тоже являлась имуществом. Это не вполне соответствовало закону, поскольку он, закон, запрещал обращать в рабство свободного человека, если тот не являлся должником лично. Но Гьот считал, что лучше знает, чего хочет закон. Он же его глашатай.

Впрочем, закабалять девушку он не спешил. Предлагал жениху выплатить часть суммы, а остальное потом, в рассрочку.

А когда папа невесты вернется…

И так было до той поры, пока на девушку не появился покупатель. Уважаемый человек с той стороны пролива нуждался в наложнице из хорошей семьи. Молодой, красивой и перспективной в плане размножения. Гьот предложил вариант, уважаемый человек счел кандидатку годной, а цену приемлемой. А если двух уважаемых людей сделка устраивает, то какие могут быть возражениия?

Возражения оказались у самой девушки. И у ее жениха, который с помощью брата схитил невесту прямо из-под носа предприимчивого заимодавца.

И совершил при этом противоправное действие вроде нашего: ранил двух милых человеков, которых Гьот отправил за девушкой. Двух ранил, еще одного обратил в бегство, а затем, понимая, что ответственности не избежать, спешно покинул Роскилле. Вместе с невестой и братом.

— … Но я его достал! Копьем! — с гордостью заявил еще один пленник, который как раз и был тем сбежавшим, бросившим раненых товарищей, но считавший себя героем, поскольку хозяин действия одобрил. — И вам бы лучше тоже бежать! — посоветовал он варягам.

— Вы — чужаки. Здесь у вас ничего нет. А если останетесь, вам конец. Хозяин не простит.

Молодец. Что думал, то и сказал. Пытался, надо полагать, заработать расположение пленителей. Или стокгольмский синдром взыграл.

Если у Сергея и была мысль оставить кого-то в живых, то после этого откровения она была отброшена как неконструктивная.

— Она хоть красивая? — грустно поинтересовался Машег, осознавший, что познакомиться с десятимарковой подругой не удастся.

— Ага, — подтвердил пленник.