Сокровище

 – Кто у тебя в рюкзаке?

– Ты знаешь, кто у меня в рюкзаке, глупый! – отвечает она и снимает рюкзак с плеч. – Я знала, что ты вернешься, и держала ее рядом, берегла ее для тебя. Думаю, она не знает, кто ты – меня она не помнила, – но я рассказала ей о тебе.

Мое сердце колотится так, что я боюсь, оно разорвется прежде, чем она откроет этот рюкзак. Чтобы перестраховаться – а вдруг мы ошибаемся, – я придвигаюсь к Хадсону и сжимаю его руку. И молюсь, как уже давно не молилась.

– Давай, малышка, выходи, – ласково говорит Тиола, опустившись на колени и расстегнув пряжку рюкзака.

Опять слышится воркование, на этот раз громче. Тиола сует в рюкзак руку и достает из него умбру, совсем маленькую, размером не больше грейпфрута.

У меня падает сердце. Это все-таки не Дымка – эта умбра слишком мала, чтобы быть той, которая не отходила от Хадсона все время, пока мы жили в Адари.

Но тут Тиола поворачивается и радостно восклицает:

– Познакомься с Дымкой-малышкой.

Она полна такого воодушевления, что практически выкрикивает имя умбры, протягивая ее Хадсону.

Сперва никто из них не шевелится. Они просто смотрят друг на друга, широко раскрыв глаза. Затем Дымка испускает громкий крик и бросается Хадсону на грудь. И, растянувшись так тонко, как она только может, взбирается по нему, пока ее маленькая мордочка не оказывается прямо напротив его лица, так что она смотрит ему в глаза.

Затем она что-то чирикает, чирикает, чирикает ему – я не понимаю, что значит ее чириканье, но очень похоже, что она ругается. Что касается Хадсона, то он не произносит ни слова. Не издает ни звука. Он просто смотрит на нее, как будто увидел призрак, а затем оседает на землю.

Когда колени у него подгибаются, я протягиваю к нему руки, пытаясь подхватить его прежде, чем он упадет, но уже поздно. Я оказываюсь на земле рядом с ним и Дымкой.

Я глажу маленькую умбру, но Дымка шипит на меня и отстраняется, чтобы касаться только Хадсона и ни под каким видом не касаться меня. По-видимому, несмотря на отсутствие воспоминаний, некоторые вещи не меняются никогда.

– Ты здесь, – произносит Хадсон, и в его голосе звучат изумление и радость. – Ты правда здесь.

Похоже, Дымка на своем собственном языке говорит ему то же самое. Она соскальзывает с его груди, и Хадсон подхватывает ее и гладит неясно очерченную щечку.

По словам Тиолы, Дымка не помнит его, и, быть может, так оно и есть. Но если я что-то и уяснила за последние месяцы, то это то, что сердце и душа человека помнят те вещи, которые сознание не смогло удержать. Если бы это было не так, я бы никогда не поняла, какую надпись надо выгравировать на застежке браслета, который я подарила Хадсону.