Соотношение сил

Он ворочался на скрипучей кровати. Глаза слипались, но сон пропал, губы шевелились, бормотали:

– На одной чаше весов гибель европейского континента. А на другой – что?

Наконец он резко сел, спустил ноги, нащупал тапочки. В доме напротив светилось несколько окон. Над крышей висел тонкий бледно-желтый месяц, похожий на обгрызенную лимонную корочку. Покачивалась крона невысокой липы. В шорохе голых веток почудился вздох и детский шепот: «Папа, тебе не спится».

– Да, сынок, – беззвучно ответил доктор, поеживаясь в тонкой пижаме у открытого окна.

«Вот с кем больше всего на свете мне хочется сейчас поговорить. С Максом. Поговорить или помолчать. Уткнуться носом в детскую макушку».

От Макса всегда пахло печеными яблоками и теплым молоком. Доктор зажмурился. Под стиснутыми веками возникло лицо младшего сына. Ясные карие глаза, белый выпуклый шрамик поперек левой брови. В пять лет Макс полез под скамейку в Тиргартене, достать закатившийся мяч, не рассчитал, врезался, рассек бровь. Рана получилась глубокая, пришлось зашивать. Волоски на этом месте так и не выросли.

После аварии от лиц Эльзы и Отто ничего не осталось, а лицо Макса почти не пострадало. Последняя вспышка перед инфарктом – этот шрамик, когда на опознании подняли простыню…

В мягком порыве ветра доктор почувствовал едва уловимый запах печеных яблок и теплого молока.

– Не вспоминай плохое.

– Сынок, я стараюсь, но оно само вспоминается.

– Боль вцепилась и тянет из тебя силы. Нельзя ей позволять. Ты должен исправить ошибку, на это нужны силы.

Что-то скрипнуло. Доктор вздрогнул, включил торшер, увидел, что дверь в коридор приоткрыта и покачивается от сквозняка. Лицо Макса исчезло, шепот опять стал шорохом веток, но запах остался. Накинув халат, Карл Рихардович вышел в кухню, поставил чайник на огонь. Все равно уснуть уже не удастся.

На своем столике он увидел миску, в ней три сморщенных золотистых яблока с вырезанной кружком сердцевиной. Вера Игнатьевна вечером пекла антоновку в духовке, оставила ему угощение к завтраку. На плите, рядом с чайником, стоял ковшик с кипяченым молоком, еще теплый. Вот откуда взялся запах. Никаких галлюцинаций, шепот Макса просто озвучил его собственные мысли, а лицо всегда хранилось в памяти.

– Исправить ошибку, – пробормотал доктор, – вы спасете Германию, Адольф… Магическое заклинание превратило червяка в дракона. Да, но у меня под рукой не было волшебной палочки. Можно подумать, если бы я не произнес этих слов, он не стал бы тем, чем стал.

Доктор Штерн опять вернулся в ноябрь восемнадцатого, в прифронтовой лазарет в Посевалке. Увидел кафельные стены, стеклянные шкафы, прошел по коридору из ординаторской в палату, услышал истошные рыдания.