Совдетство. Школьные окна

– Это он из-за тебя с ума сходит! – скажет она, выпуская тонкую струйку. – Ты же переехала, и он страдает…

– Бедненький, – вздохнет Шура, не удержавшись от самодовольной улыбки, которую тут же переделает в грустную. – Привези его ко мне…

Ну, Ритка Обиход, поглощенная свой подозрительной дружбой с Ванзевеем, посмотрит на меня с ревнивым недоумением, она-то была уверена, что самый отчаянный парень в классе – это ее китайский Леша. Ан нет! Фиг вам! Есть кое-кто поотчаянней!

Да и какое, в сущности, имеет значение, кто как на меня посмотрит! Дело в другом. Вот пройду я сквозь эти взгляды, как сквозь терновый куст, сяду на свое место, и Сталин, обдав меня прогорклым табачищем, тихо спросит:

– Что ж ты так фраернулся?

– Там сетку наварили.

– А-а-а… Долго трясли?

– За кого ты меня принимаешь?!

– Смотри, стукачи долго не живут… А почему отпустили?

– Антонов приехал, составил протокол…

– Про Плешь не спрашивал?

– Сказал, что ничего не знаю, не видел…

– Правильно! Пацаны переживали, что ссучишься. Антонов давно на них зуб точит. Ты надежный пацан! Вечером отметим, у меня на кармане пятерик.

Я закрыл лицо ладонями и заплакал.

Заскрежетал засов, дверь открылась, на пороге стоял лейтенант:

– Ну что, лишенец, переживаешь? Ладно, не убивайся, дальше Воркуты не пошлют! – И он заржал, довольный своей шуткой. – Я вон тоже из-за тебя без кино остался, зря билеты в последний ряд пропали. Пошли, махновец!

– Куда? – дрожа, спросил я.

– Замерз, что ли, цуцик?

– На допрос пошли! Там согреешься.

– Он еще не приехал. Думаешь, ты один такой в округе? Нет, тут много вас – хулиганья. Конкуренция. Вставай и рожу вытри! Платок есть?

– И я тоже сегодня забыл. Виктория Павловна мне замечание сделала. Ладно, и так сойдет. Руки за спину! Форверст!

Я вышел из чулана, и жених, удерживая меня на всякий случай за рукав, повел не налево – в прихожую, а направо – в большую комнату, отделенную от коридора застекленной двустворчатой дверью. Мы вошли в настоящую «залу», где уместились: старинное пианино с латунными канделябрами, резной буфет с горкой, два шкафа, набитых книгами, напольные часы с маятником, два кресла, застеленные клетчатыми пледами, кожаный диван с откидными валиками и высокой спинкой. На стенах висели картины в золотом багете, в основном – пейзажи и натюрморты, и только на одном полотне голая купальщица боязливо пробовала ногой воду, а из-за кустов за ней подглядывал кавалер. С потолка свисала раскидистая хрустальная люстра. Между окнами, зашторенными плотными темно-бордовыми гардинами, серебрилось высокое зеркало в деревянной витой раме. Я увидел себя, расхристанного, чумазого, заплаканного, жалкого, и невольно пригладил торчащие вихры.

– Хорош, хорош! – Лейтенант тяжелой рукой потрепал меня по голове.