Совдетство. Школьные окна

Я сунул руку в холодную взвесь, приподнял круг, сграбастал, сколько уместилось в пятерне, набил полон рот и стал быстро жевать, боясь, что кто-то войдет и застукает меня за этим воровским занятием. Капуста едва просолилась, еще не закисла, поэтому горчила и скрипела на зубах, но мне стало гораздо лучше.

У нас в общежитии на первом этаже, слева от входа, под лестницей есть просторный закут с наклонным потолком – бывшая дворницкая, если верить Алексевне. Помещение не отапливается, и зимой там прохладно, поэтому все соседи хранят в чулане провизию, не боящуюся мороза. Если меня предки отправляют вниз за квашеной капустой, я, отомкнув казенным ключом замок, украдкой пробую заодно домашние соленья из чужих бочек, беру по чуть-чуть, чтобы не заметили. Понимаю, это нехорошо, не по-пионерски, но ничего не могу с собой поделать. Черугиным удаются корнишоны, мелкие, пупырчатые, твердые, остренькие. У Муканянов, приехавших из Еревана, огурцы, наоборот, большие, пузатые и жутко перченые, потом долго рот не можешь закрыть: так печет, что дышать жарко. Калугины – чемпионы по соленым помидорам, у них две бадейки, в одной – зеленые, в другой красные. Съешь и целый день ходишь под впечатлением. Наша капуста, думаю, на третьем месте после Петрыкиных и Бареевых. Вроде бы все при ней – не квёлая, в меру соленая, с хрустинкой, но не хватает ей букета, сокрушается дядя Юра. Зашившись, он стал гурманом, а прежде закусывал всем подряд, говорил: «Полезно, что в рот полезло!» Раньше мне удавалось полакомиться даже соленым арбузом, но Коровяковы переехали, и лавочка закрылась. А вот Комковы маринуют чеснок. Запах из бокастой кубышки невероятный, только черта с два попробуешь: Иван Егорович приспособил сверху, на крышку, железную накладку с таким запором, что гвоздиком не откроешь…

Дожевывая ипатовскую капусту, я, как настоящий узник, заложив руки за спину, стал ходить туда-сюда по своей камере, мучительно ища выход из тупика. Когда в глупом детстве мы играли в казаки-разбойники и я попадал в «темницу», меня щипали, щекотали, щелкали по лбу, пинали, пускали электрический ток, тыча пальцами в ребра, могли и сороконожку за шиворот сунуть, но я мужественно терпел, не выдавая секретное слово. Сейчас меня никто не мучит, не терзает, меня мучат и терзают мысли. Самое обидное: я почти во всем согласен с Ипатовым: Сталин, Корень и Серый никакие не друзья, они почти силой потащили меня с собой, напоили и заставили бить окна. Ну, почти заставили… Я им ничего не должен и выгораживать не обязан. Но обещание бывшего директора, мол, если я выдам сообщников, про меня никто не узнает, – это обман, сотрясение воздуха, как говорит Ирина Анатольевна. Если я их выдам, они сразу скажут, что я был с ними.