Совдетство. Школьные окна

Проход был не шире турникета в метро, а торчащие с обеих сторон педали великов усиливали это сходство. На большой коммунальной кухне, насквозь пропахшей жареным луком, мы увидели нашу хворую одноклассницу: она, по-бабьи уперев руки в боки, базарным голосом орала на сгорбленную старушку, костеря ее за воровство, мол, зачем отлила себе бульона из чужой кастрюли!

– Выкипел, Катюша, выкипел… – чуть не плача, оправдывалась пенсионерка.

– Ага, а хлебушек наш усох или мыши сожрали?

Дина как староста класса прекратила это безобразие, а я как председатель совета отряда поддержал, напомнив Зубрилиной, что со старшими пионеру так разговаривать непозволительно.

– Что же еще делать, если она у нас хлеб ворует! Отрежет кусочек и думает, никто не заметит. А еще за генеральшу себя выдает… Самозванка! – добавила Катька, явно повторяя слова и даже интонации взрослых.

– Почему самозванка? – удивился я, рассматривая старушку: на ней была пегая вязаная кофта с протертыми локтями и старое длинное платье, когда-то, наверное, бархатное. Ноги – в суконные ботиках, а на голове что-то вроде тюбетейки.

– Потому что муж ее никакой не генерал, а предатель, к фашистам перебежал! – доложила одноклассница.

– Клевета! – зашлась старушка, тряся седыми кудельками. – Он в танке сгорел!

– Сгорел – и сгорел. А воруешь-то зачем?

– Я не ворую… Я взаймы… У меня пенсия… У меня глаукома…

Слово за слово, выяснилось: на улицу бабушка не выходит, потому что почти ничего не видит, даже днем, в глазах мутная темень, а соседей купить что-нибудь не допросишься.

– Ага, потом хлопот не оберешься: то молоко вчерашнее, то батон черствый, то сдачи ей не хватает…

– Зубрилина, как не стыдно! – прикрикнула строгая Дина, а я подивился, насколько Катька, тихая, покорная, бессловесная в классе, груба, криклива и нахраписта у себя дома.

Раньше, жаловалась нам старушка, выручал Толик, сосед, но его осенью в армию забрали, а Зубрилины ее ненавидят, им в ЖЭКе наобещали, как помрет, отдать ее комнату, большую и светлую, они завидуют, а ей по закону положено, так как мужа реабилитировали посмертно, а ей самой разрешили из Казахстана в Москву вернуться…

– Они хотят меня голодом уморить, – заплакала бабушка.

– Давайте мы вам купим что надо! – предложила отзывчивая Дина.

– Ой, спасибо, ребятки, золотые мои! Сейчас, сейчас денежки дам!

– А ты, – староста сурово посмотрела на Катьку, – заканчивай воспаление хитрости! Чтоб завтра в школе была!

Мы зашли в комнату старушки, действительно просторную, с двумя большими окнами и мраморным камином в углу. На полке стоял бронзовый козлоногий сатир с подсвечником в руке.