Спору нет!

Может, зря? Но и сегодня Нинкины клумбы радовали глаз и казались живыми коврами. Гобелены, блин! Профдеформация. Но Нина и в декретном отпуске продолжала работать по удаленному доступу и даже умудрялась что-то продавать.

Ломакин вспомнил, как злился на нее. А она будто не понимала, считая более важным заработать лишнюю копейку, прополоть грядки, разбить клумбы – да все что угодно!– лишь бы не слушать его стихи. А когда он насильно усаживал ее и пытался прочесть что-то новенькое, Тарантуль хохотала и честно заявляла, что слушать дальше не может.

– Я люблю тебя, – искренне признавалась она. – Но от твоих стихов у меня зуд начинается!

Первое время он смеялся, ища то место, где особенно свербит от его стихов. Как там у Гоголя? «Что это у вас, прелестная Солоха?»

Ломакин помнил, как тащил ее в спальню, забывая о стихах.

А позже, сравнивая с Тамарой, обижался на жену. И эта обида, как злой сорняк, проросла в душе и дала ядовитые всходы. Поднялась отравленными колосьями, что просыпались на благодатную почву новыми семенами ненависти. И этот сад успешно взращивался Тамарой, внимавшей каждому слову. Ласковой, спокойной и услужливой в отличие от вечно спешащей Нины.

Свою ошибку он понял почти сразу. Как только переспал с Томкой. Но нежный котенок, только что евший с руки, внезапно превратился в мегеру с железной хваткой. Еще был шанс отступить в сторону. Только Ломакину показалось тогда, что вот-вот Томка со своими связями сделает из него знаменитость, и он сразу же порвет с ней, а Нина ничего не узнает. Ага! Его умная и проницательная жена догадалась сразу же и, забрав сына, в тот же день ушла жить к родителям. Благо идти недалеко, всего пару кварталов.

– Твой поезд ушел, – заявил сегодня Цесаркин. Так оно и было, наверное.

Ломакин отряхнулся от грустных мыслей и, подойдя к окну, по привычке проверил надежность запоров. А подергав ручки на окне и балконной двери, шагнул в гардеробную.

Нащупав под полкой кнопку потайной двери, подождал несколько секунд, пока панель отъедет в сторону, затем осмотрел толстую сейфовую дверь, закрывающую собой вход в небольшую тайную комнату. Они с Ниной звали это помещение бомбоубежищем и никому о нем не рассказывали. Когда-то там хранились пара одеял, противогаз и респираторы и стояла складная кровать. Но сейчас «бомбоубежище» пустовало. Ломакин даже знакомому риелтору не удосужился показать тайник, считая эту информацию строго конфиденциальной и собираясь лично привести сюда нового хозяина дома сразу после продажи.

– Там можно спрятаться на случай пожара, – объяснял он когда-то жене, тыча карандашом в чертеж и указывая на толстые стены и двери, готовые уберечь от любого бедствия и взлома.