Все, что мы когда-то любили

Рухнул на кровать, успев уловить сладкий запах чистейшего накрахмаленного белья. Спасибо, Тамара.

Утром был подан роскошный завтрак, к чему Журавлев не привык – обычно обходился чашкой крепчайшего кофе и куском сыра, если тот был. Хлеб он всегда покупать забывал. Холостяцкая жизнь, что поделать. Сейчас же на керамической сковородочке-кеци пузырился жареный домашний сулугуни, яичница из-под своих, разумеется, домашних наседок, домашнее сливочное масло невероятного желтого цвета, вяленая домашняя бастурма («Нет, это не я, сосед, Тимур», – честно призналась Тамара). А еще желтый сладчайший инжир, варенье из белой черешни, восхитительный, смолотый на ручной кофемолке кофе и теплый, вкуснейший лаваш.

– Ну Тамрико! – Он откинулся на стуле и громко вздохнул. – Если так будет каждый день… Ну я не знаю… В машину точно не влезу – останусь у тебя навсегда.

– А как иначе? – искренне удивилась она. – Кусок колбасы кинуть, как собаке? Так у нас даже собаки магазинную колбасу не едят. А ты гость! Мы всегда так завтракали, не будем нарушать обычаи, – рассмеялась Тамара.

У нее вообще было хорошо с эмоциями – и со смехом, и со слезами. Но самое главное, с юмором, а это Журавлев в людях очень ценил.

Распорядок дня был совершенно бессовестным – спал он до полудня, потом плотно завтракал и был уверен, что уж сегодня после такого обильного завтрака есть точно больше не будет.

Как же…

После завтрака он валялся в гамаке, читал книги и старые, пожелтевшие журналы, коих в сарае было великое множество. А потом засыпал. И эти минуты были наисладчайшими.

Вот оно, счастье – свобода! Не надо торопиться, думать о делах, о том, что кому-то надо звонить – Кире, Алке, дочке или заказчикам. Он спал, но сквозь сон слышал тихие шаги Тамрико, кухонные звуки, вслед за которыми появлялись и запахи – Тамара готовила обед.

Часа в три он шел на прогулку в горы. Найдя полянку или место под раскидистым дубом, ложился и закрывал глаза. Слушал пение птиц, жужжанье стрекоз, отдаленный звук пилы, мычание стада. Он вдыхал густой, словно медовый, запах полевых и горных растений и снова уплывал в сладкую дрему.

По возвращении они снова садились за стол, и все его мысли, что сегодня больше ни-ни, исчезали как не было. Потому что отказаться от нежнейших, тончайшего теста, хинкали было невозможно, как и от острого, обжигающего огненным перцем ярко-красного харчо. И от сациви, и от жареной форели, которой делился сосед-осетин Тимур, который когда-то был влюблен в Тамрико. И от стакана домашнего красного вина, терпкого, пощипывающего язык, пахнущего смородиной и почему-то орехами, тоже было не отказаться.