Тайны летней ночи

Его ладонь погладила шелк, закрывавший ее грудь… раз… другой, третий… и каждый раз жар его кожи все глубже проникал через слои ткани. И когда ее сосок превратился в тугой бутон, Саймон продолжал нежно гладить его кончиками пальцев, пока он еще больше не затвердел. Она бессильно обмякла, открытая неспешной ласке его языка, искусным поглаживаниям рук. Этого не должно было случиться, но она таяла от наслаждения, поглощенная чувственным пламенем.

Он заставил ее забыть обо всем в эти безмолвные краткие мгновения. Она потеряла счет времени, не понимала, где они и кто.

Знала только, что желает его близости… прикосновений… горячих рук… упругой плоти… твердости губ…

Аннабел цеплялась за его рубашку, пока она не выскочила из брюк, сгребала в горсти белое накрахмаленное полотно в отчаянной попытке добраться до обнаженной кожи. Он, похоже, понял, что у нее просто нет опыта в обуздании столь буйного желания, поэтому поцелуи стали нежнее, легче, а его руки успокаивающими движениями гладили спину Аннабел. Однако все эти старания имели совершенно противоположный эффект: она сильнее впивалась в него губами, а тело извивалось в каком-то невероятном ритме.

Наконец он зарылся ртом в изгиб шеи, держа Аннабел в сокрушительных объятиях. Она была абсурдно благодарна за почти жестокую хватку, помогавшую сдержать безумную дрожь. Так они стояли, казалось, целую вечность, пока до Аннабел сквозь дымку страсти не дошло, что в комнате воцарилась тишина. Музыканты приготовили инструменты к балу и ушли. Хант поднял голову и осторожно отвел занавеску. Удостоверившись, что комната пуста, он обернулся к Аннабел и заправил ей за ухо прядь блестящих волос.

— Никого, — прошептал он.

Слишком потрясенная, чтобы мыслить связно, Аннабел молча смотрела на него. Кончиками пальцев он обводил ее горячую щеку, распухшие губы, и она с чем-то вроде отчаяния ощутила мгновенную ответную реакцию своей неудовлетворенной плоти, истерически заколотившийся пульс, волну наслаждения, окатившего тело. Давно пора отодвинуться от него, иначе ее отсутствие скоро заметят. Но к собственному стыду, она оставалась неподвижной, жадно впитывая ощущения от ласк Ханта.

Он снова нагнул голову и впился в ее губы, одновременно расстегивая пуговицы, тянувшиеся по спинке платья. На этот раз она не смогла больше сдерживать стоны, тихие крики, вздох облегчения, когда тесный корсаж внезапно ослаб. Покрой платья сделал невозможным носить корсет с чашечками. Пришлось надеть другой, доходивший до линии бюста, так что груди были совершенно свободны.

Не прерывая поцелуя, Хант увлек ее на скамью и усадил себе на колени. Корсаж сполз еще ниже, обнажая полные холмики.