Там, где рождается любовь. Нейронаука о том, как мы выбираем и не выбираем друг друга

Часто я не столько избегала отношений, сколько не замечала тех, кто испытывал ко мне чувства. Социальному нейроученому нелегко признать у себя такое социальное невежество. И все же мне было привычно быть такой: постоянным наблюдателем, а не главным героем своей жизни. Например, в аспирантуре я делила кабинет с дружелюбным студентом-медиком. Мы проводили вместе исследования, часами строили теории, спорили, подтрунивали друг над другом и много смеялись. Несколько лет спустя он признался, что посылал мне особые сигналы — которые я так легко распознавала, когда они были направлены на других людей, — но по какой-то причине ни один из них не дошел до меня.

А если такого ощущения нет, возможно, это не для меня. Кто сказал, что для полноценной жизни нужны двое? Что, если только социальное давление сделало брак нормой? Что, если один — это не самое одинокое число?

Глава 3. Страсть к работе

Наука — это не только разум, но также романтика и страсть.

Я говорила, что в молодости никогда не влюблялась, но на самом деле у меня был кое-кто. Я не помню его имени, но никогда не забуду его озорную ухмылку, пронзительные глаза янтарного цвета и мягкий коричневый мех, покрывающий все его тело с головы до ног.

Однажды я вызвалась сделать презентацию о мозге для других студентов. Чтобы ее подготовить, я на несколько недель погрузилась в литературу по нейронауке, и в итоге моя презентация получилась чудовищно сложной. Я была очарована, взбудоражена и все это время не могла говорить ни о чем другом. В назначенный день я вошла в аудиторию с широкой улыбкой и с рвением проповедника начала свое выступление. Закончив, я перевела дух и посмотрела на своего добродушного старого профессора, который и предложил мне сделать презентацию. Он крепко спал. Я не поверила своим глазам. Я разрыдалась на глазах у однокурсников и выбежала из аудитории. Позже профессор извинился: он принимал новое лекарство, которое и вызывало у него сонливость. Он чувствовал себя очень виноватым и, чтобы загладить вину, организовал для меня посещение лаборатории известного французского нейрофизиолога, где я могла лично увидеть, как работает мозг.

— In vivo, — добавил он с многозначительным видом.

— Конечно, почему бы и нет.

Я просто надеялась, что этот загадочный профессор Invivo не уснет от общения со мной.

Я приехала на своем маленьком «рено» в лионский кампус Национального центра научных исследований, который находился в двух часах езды от дома моих родителей. В лаборатории было тихо и стерильно, но я ощущала энергию, проникающую сквозь эти стены, словно фундаментальное открытие уже не за горами.