Там, где рождается любовь. Нейронаука о том, как мы выбираем и не выбираем друг друга

Я не могла с ним расстаться. Мы вошли в лифт. Мы спустились на тридцать этажей вниз, как делали тысячи раз до этого. Но теперь это было в последний раз.

Когда двери лифта открылись, я пошла за Джоном, лежащим на носилках. Я чувствовала на себе взгляды охранников и швейцаров. Парамедики подкатили каталку с Джоном к ожидающей машине скорой помощи. Именно тогда у меня в голове мелькнула первая вспышка понимания, что наша жизнь, моя жизнь внезапно изменилась. Это ощущение, должно быть, активировало что-то в моей угловой извилине, потому что я испытала временное внетелесное ощущение и увидела эту сцену как будто сверху. Это было похоже на защитную реакцию — попытку разума слегка дистанцироваться от тела, отойти на некоторое безопасное расстояние от болезненной реальности.

И эта реальность преломлялась через слезы в глазах наших соседей, друзей и персонала в здании, которые заботились о нас. Я чувствовала своими зеркальными нейронами их страдания, коллективный горький вздох, от которого хотелось сжаться в клубок.

Мы с Джоном говорили обо всем, поэтому, конечно, мы обсуждали, что мне делать, если он умрет: что сказать нашим друзьям, коллегам, прессе, что мне делать с моей работой и нашим домом. Но мы никогда не говорили о похоронах. Я зациклилась на этой идее возвращения домой. Мы провели бы похороны у нас дома, среди наших вещей.

Во франко-итальянских семьях вроде моей проводить похороны дома не такая странная идея, как это может показаться в Америке. В итальянской деревне, откуда была родом моя бабушка, когда кто-то умирал, его оставляли дома в открытом гробу, а друзья и соседи приходили отдать дань уважения умершему. Члены семьи часто украшали дверь, сообщая таким образом жителям деревни трагичную новость, чтобы люди могли поучаствовать в погребальном процессе и предложить поддержку в трудную минуту. В моей семье вдовы в течение года носили черное: у нас был протокол, которому мы должны были следовать, — способ выразить свое горе. Мне была близка эта традиция, и, думаю, Джон тоже хотел бы этого. Но основная причина моего желания вернуть его домой заключалась в том, что на каком-то уровне я не хотела верить в то, что произошло. Часть меня отрицала это. Часть меня думала, что все это временно. Мне казалось, что я вот-вот нащупаю выключатель, который вернет нас в прежнюю жизнь. Может, Джона просто забрали на несколько ночей в больницу, чтобы провести какую-то новую процедуру, и, если я буду стойкой, сосредоточенной и терпеливой, он вернется.

К счастью, каждый день меня навещала моя лучшая подруга и соседка Фернанда, которая к тому же была клиническим психологом. Она знала, что в этот момент сильного кризиса все, что она может сделать для меня, это молча быть рядом, пока меня накрывает волной чувств.