Тоннель

Как и доктор получасом раньше, андижонец вспомнил, что все это однажды уже случилось — незваная великанша в мужской одежде появилась на этом же самом месте между Опелем и автобусом, и он так же заметил ее первым, только в тот раз побежал к ней, а теперь шел медленно, потому что торопиться больше было некуда.

И хозяйка белого Ниссана в испачканном платье, с разбитым коленом и пятнами на щеках пошла следом, чтоб заставить его обернуться, он ведь так и не обернулся и уходил нарочно, чтоб она так и осталась со стыдом своим, и страхом, и вонючей печеной фасолью.

Через десять шагов андижонец разглядел за ружьями лица.

Неуверенные, испуганные — как раз те, с какими стреляют от страха. Оттого, что хрустнула ветка, или взлетела птица, или чтобы все поскорее закончилось.

Уходите, сказал бы он, если б хотел еще разговаривать. Забирайте своих и идите, а нас оставьте в покое.

Нет, сказала бы женщина, у которой теперь были ружья. Мы не всё тут закончили.

У вас целый тоннель, разве мало, мог бы сказать он, и это прозвучало бы жалко, как будто он просит. Мы подвинем машины и вас пропустим, а здесь наше место.

Нет, не ваше, сказала бы женщина. И машины не ваши, и автобус. Вы не поняли, торга не будет. Все придется вернуть, воду тоже. Я скажу, куда принести.

У нее оружия не было. На таком расстоянии — оставалось пятнадцать шагов, одиннадцать, девять — он видел уже каждую мелочь: пустые спокойные руки, бледные глаза, белые брови и ресницы. Вену на мясистой шее и тугую пуговицу под грудью, на которой держался пиджак. Женщина тоже услышала разговор, который между ними не состоялся, поэтому чуть откинула голову и улыбнулась.

И при виде этой сытой улыбки он почувствовал наконец ту самую потерянную свою свободу, и облегчение, и радость, бросился вперед и прыгнул.

И успел увидеть даже, как тяжелое белое лицо меняется, теряет снисходительную спесь и на секунду на нем проступает обычное испуганное, женское.

Когда раздался выстрел, оказалось, что его не ожидал никто, и меньше всего — новоиспеченные ополченцы, бывшие недавно заложниками. Им обещали, что стрелять не придется, что дробовики — декорация, инструмент кризисной дипломатии, и все разрешится мирно и быстро, поэтому никто из них не стрелял.

Даже когда маленький темнолицый человек, похожий на сердитого буддистского монаха, завизжал вдруг и попытался взобраться на Опель — никто. Они ведь согласились только взять ружья, а стрелять не соглашались, для такого нужно было гораздо больше времени.

И все-таки сердитый человек был мертв и лежал теперь на спине, разбросав короткие руки и ноги, и вот так, лежа, выглядел еще меньше ростом и совсем неопасно, как будто не бежал только что на ружья, крича и скалясь, а просто упал с крыши.