Тоннель

— Я объясню, — сказал он, стараясь звучать спокойно, не пугать ее и чтобы дылда из Майбаха не услышала. — Обещаю. Давай пойдем назад и поговорим, ладно? И я все объясню по дороге.

— Кто опасный? Ты опять начинаешь, ну пап! — Глаза у нее стали злые, щеки покраснели.

— Ну давай, хочешь, пойдем к той машине и спросим. Сама спросишь у доктора этого, почему он ее испугался. Ты же видела, да? Все не так, как она говорит, там другое что-то случилось. Ну подумай головой, ты же умная девочка...

— Не пойду я, пусти, руку больно!

Он и правда держал ее силой и, наверное, больно — обещал себе так не делать, гордился, что ни разу так не делал, а все-таки держал, и спокойным голосом этого было не поправить.

Ничем этого было не поправить.

— Они что-то сделали, Ася, и погиб человек. Этой женщине верить нельзя, она врет. Мы не знаем даже, кто она, мы вообще ничего не знаем, все ее рассказы — вранье, Ася!

Ничего она, конечно, не слышала, ни единого слова. Закусила губу и оглохла, и лицо у нее стало упрямое и пустое. Ясно было только, что еще секунда — и дочь вырвется и помчится вперед, а он даже не сможет ее догнать, так он выдохся и устал.

Или прямо сейчас придется сграбастать ее в охапку и утащить. Против воли, как ребенка от прилавка с мороженым, а она станет биться и рыдать. Он увидел, как это будет и как это все испортит насовсем, до конца, и забыл про все остальное, настолько вдруг рассердился — на нее, на себя, на Сашу. Да, и на Сашу, которая сказала: «Иди, конечно, я понимаю», хотя не понимала, ни черта она не понимала.

— Так чего ты пошел тогда, раз вранье!

— Не кричи, Ася, тише...

— Я просила тебя? Зачем ты пошел-то!

А вот это был хороший вопрос, и ответ сразу было не подобрать.

Потому что я паршивый отец, а твоей матери здесь нет. Потому что ты маленькая, глупая и не боишься. Потому что мы, наверное, умрем здесь, детка, а я не могу придумать, как сказать тебе об этом.

Ни один из этих одинаково пошлых ответов ему, впрочем, уже не пригодился, потому что в эту самую минуту нестерпимо пахнуло казармой и толстяк в кожаном плаще, который отстал еще у автобуса, повис на нем сзади и просипел в затылок:

— Скажите... чтоб меня подождали... без меня чтоб... не открывали...

Майбах был вот он, на месте — огромный, как якорь, и дверь в стене тоже никуда не исчезла.

Спустя пять бесконечных часов снаружи Валера обрадовался и двери, позади которой прятались скафандры радиозащиты и жуткие двухъярусные койки. За время, проведенное в конвое белобрысой стервы, он едва не сварился заживо и вообще настрадался так, что почти уверился: уж дверь-то всяко ему померещилась и, если он даже не сгинет по пути и вернется обратно, стена будет гладкая, без единой щели.

Еще он боялся, что больше не нужен и что его бросят.